Верно? Скажи, что верно.

Не похвальбе, не мольбе,

Верю тебе лишь, Верность,

Веку, людям, судьбе.

Илья Эренбург

После такой встряски пешие прогулки действительно показались пресными. Эйлет сперва испугалась, потом присмотрелась к августе и к волшебнице: а что делают они?

Анна Иоанновна нашлась в конце узкой, петляющей тропы. Позавчера Эйлет сочла бы её милой и живописной, сейчас она казалась непрактичной и потому уродливой. Зато в конце обнаружилась закутанная в солдатский кусачий плащ ученица сиды-императрицы.

Сидела себе над ручьём с удочкой, но за леской не следила.

— Привет, — сказала ровно. — Иногда меня одолевает искушение заняться малефицистикой. Ну, проклясть кого. Тогда посидеть у воды с удочкой — помогает.

Над водой сновали стрекозы — высматривали мошкару поменьше, чтобы сожрать. Вода была хрустально прозрачной, а вот камни на дне красно-коричневые, ржавые, как то болото.

— А если набрать воды из этого прозрачного ключа, — сказала Анна, — и дать ей постоять, то она порыжеет. И вообще — болото ушло, а болотный ключ остался… Так, наверное, и мы, диведцы: Рим ушёл, а мы течём прохладными струями и не желаем замечать, что мир вокруг совсем другой.

Она вздохнула.

— Макрин чуть не угробил наше будущее. Не то, что Диведа, Британии или там Империи, а твоё, моё, моих дочерей — и, конечно, ушастой. Понимаешь, на этой охоте не было достойных свидетелей, так что всё, что она даст — это слух среди малого люда, что сида Немайн, мол, не трусиха. Многие скажут: ну, значит, «та самая». Прочие вообще не примут в расчёт. Пустышка у нас получилась.

Эйлет погрустнела.

— Это я, криворукая, виновата. Не подбила бы коня Макрину…

Анна устало махнула рукой.

— Это как раз случайность. А может, судьба, которая прошелестела мимо. Макрин, видишь ли, вполне заслужил удар кабаньего клыка. Именно за то, что всё это устроил. Не понимаешь? Эх… Погоди немного, слова подыщу.

Поправила подол платья, зачем-то подёргала удочку. Если бы там, в ручье, были рыбы, они бы, верно, уже перегрызли бы шёлковую леску и утащили крючок как скромное подношение… ну, да, Немайн, богине текущих вод.

Наконец, Анна заговорила — медленно, всё ещё облекая мысли в слова.

— Рисковала ушастая наша ни за что, вот в чём беда. В том ещё, что я, взрослая и умная, не сообразила вовремя всё это остановить.

Помолчала. Прибавила:

— Вот и злюсь. На Макрина тоже. Когда кабан на него бросился, я желала, чтобы он спасся, а теперь вот не знаю, хорошо ли, что он выжил? Был бы другим урок — не лезть к Немайн с предложениями, от которых она не может отказаться. А теперь что с ним, довольным и весёлым, делать, а?