— Есть, — сообщила Анна. — Как раз для вещей, которые хорошо сложить подальше от огня и дыма, и которым прохлада не повредит. Так что хозяйка видит всё и за дверьми в кладовые может послеживать.

— А самый большой дом, нежилой, это что? Там ещё куча угля рядом, под навесом.

— Местная гордость. Зерносушилка. Дважды в год, на жатву ячменя и на жатву овса сюда тянутся телеги со всей округи: сушёное зерно лучше хранится… Да последние лет пять можно говорить, что оно просто — хранится, потому что сырое сгнивает до середины зимы.

И те, кто забыл римские навыки — а ставить зерносушилки придумали римляне! — или платит соседям, которые помнят, часть урожая, или голодает по весне. А забывают крестьяне быстро: лет десять ясной погоды при сборе урожая, и, глядишь, нет никакой зерносушилки: трубы-воздуховоды проданы или приспособлены для чего другого, здание, если крепкое, стало амбаром, овином или хлевом… А потом погода снова меняется.

— Ясно… А ещё там на стене большого дома нарисован шарж на лысого носатого старика. Не слишком злой, раз, его не стёрли, два. Раз люди позволяют себе шутить над старшими, а те не считают нужным обижаться на шутку… Община внутри себя довольно дружна.

Анна кивнула.

— Так и есть. А ещё у этого самого старикашки отвратительное чувство юмора. Например, когда я в прошлый раз спросила тёплой воды — руки помыть, мне принесли кипяток!

Августина медленно кивнула. Прибавила:

— А теперь давайте посмотрим, чего мы не видим. Я, вот, не вижу дозорной башни: разбойников или пиратов они не боятся. Анна Иоанновна?

Ученица, которая старше наставницы, задумалась. Так-то много чего можно перечислить, но нужно вспомнить то, отсутствие чего может что-то рассказать о селении и его жителях.

— Тихо там сейчас. — сказала она. — Звуки животных, детский писк — да и всё.

Немайн насторожила уши. Минуту вслушивалась.

— Нет подростков? Даже молодых взрослых… мало, а те, что есть, женщины.

Она требовательно посмотрела на ученицу.

— Именно, — сказала та. — Старики, дети, и те, кто присматривает за домашней скотиной и полями. Молодёжь отогнала всех животных, которых вообще можно перегнать, на верхнее пастбище.

Сида оглянулась на вершины холмов на севере. На самой высокой гряде, что лишь немного проступала из небесной дали, вершины, как и положено летним пастбищам, оказались почти плешивыми — не в густой шевелюре лесов, а в коротком ёжике трав.

— А ещё они там летние огороды разбивают. Маленькие такие делянки, зато хорошо удобренные. Скота-то много.

Немайн вглядывалась в чуть видимые контуры самой высокой гряды Диведа. Дёрнула себя за косу. Раз, другой. Наконец, спросила: