Поставив сковороду на раскаленную конфорку, я плеснул растительного масла и высыпал в нее порезанную соломкой картошку. Шипение и аромат заполнили пространство кухни. Подойдя к запотевшему окну на кухне, я стал смотреть на улицу. Вид был знакомый до боли: напротив и справа от центрального входа, над которым я и находился, стояли серые трехэтажные «хрущевки», а вот слева возвышался, словно великан среди карликов, единственный в городе девятиэтажный дом, построенный уже в конце восьмидесятых — символ недолгой «перестроечной» роскоши. Всё как я и помнил. Я ненадолго впал в оцепенение, все еще не веря в реальность происходящего, в то, что я снова здесь, в этой точке своего прошлого. Чтобы отогнать накатывающую тревогу, я вернулся к плите и начал мешать картошку деревянной лопаткой. Признаться, правильно жарить я так за всю жизнь и не научился. Картошка у меня всегда получалась разной: половина — прожаренная до хрустящей корочки, половина — сыроватая и бледная, а по краям неминуемо пригорала. Но студенческая жизнь, особенно в общаге, где время всегда в дефиците, быстро учит не быть гурманом.

Минут через двадцать, когда картошка приобрела более-менее съедобный вид, я унес дымящуюся сковороду в комнату и поставил ее на стол, подложив специальную круглую подставку из асбеста, на которой еще красовался потускневший знак «Сделано в СССР». В этот момент из коридора донесся знакомый шум — топот мокрых шлепанец по бетонному полу коридора, сдержанный смех и гул голосов. По сопровождающим звукам — шлепкам полотенец и похабным шуткам — было ясно: это возвращаются парнишки, которые живут со мной.

Стулья в нашей комнате, как и почти везде в общаге, были те же, что когда-то создавались в комплекте с партами для советских школ. Табуретки, сколоченные из досок полки, письменные столы с откидными крышками — всё это была старая списанная мебель, по возрасту старше самих студентов. Вот такая нас окружала аскетичная, казенная геометрия молодости.

Пацаны ввалились в комнату, замотанные полотенцами вокруг бедер, несмотря на то что в общежитии было довольно прохладно. Никто из нас не упускал возможности пройтись по коридорам, продемонстрировав подтянутый спортивный торс. Еще бы: на триста девчонок в общежитии пединститута нас, парней, было всего от силы двадцать человек. Максим и Серега насухо растирались жесткими вафельными полотенцами и натягивали треники и теплые толстовки. Оба — короткостриженные, под полубокс, с чуть торчащими чёлками. Я был подстрижен так же. Так в те времена стриглись спортсмены, те, кто занимался карате, тхэквондо, кикбоксингом. Коротко, практично. Правда, выглядели мы все будто инкубаторские цыплята. Это была не просто мода, а визитная карточка, код принадлежности к своему кругу. Боксеры, бывало, и вовсе наголо брились. А те, кто занимался карате, кикбоксингом и другими видами спорта, стриглись почти налысо и оставляли челку. В девяностые по внешнему виду пацана, по его стрижке и по спортивному костюму было видно, что он относится к какой-то спортивной секции. Это был немой сигнал: парень не лыком шит, занимается бойцовским видом спорта, и в случае чего за него заступятся свои. Суровые реалии того времени диктовали свои, порой странные, способы выживания.