Я начал рыться в старом кухонном шкафу, облупленном и скрипучем. Каждое движение вызывало стон древесины. Стол, стоявший посередине, идеально соответствовал обстановке: клеенка на нем была протерта до дыр, а на поверхности, словно архаичный пьедестал, возвышалась круглая электрическая плитка. Она была старше, чем любой из нынешних обитателей этой комнаты, ее спираль давно потеряла былой жар. Наконец, в ящике, заваленном всяким хламом, мои пальцы наткнулись на нож — маленький, с обломанным кончиком и деревянной ручкой, потемневшей от времени и жира. Я проверил лезвие большим пальцем — оно было тупым, зазубренным, но другого ножа у меня не было. Придется чистить им. Ага, и нож-то поточить некому! Мужиков-то в доме нет! Вспомнил этот общаговский прикол. Реально три парня в комнате, все деревенские, а нож поточить некому. Мы все были здесь временными пассажирами, видимо, никто поэтому и не обживался в комнате по-настоящему.
Вытащив из мешка несколько больших картофелин, я положил их в эмалированную кастрюлю с отбитыми краями и вышел в коридор. Он был длинным, во всю длину общаги, как артерия этого уставшего здания. Здесь всегда стоял стойкий запах дешевого табака, смешанный с запахом старой краски, влажных портянок и тем самым неуловимым, но узнаваемым запахом общаги — запахом молодости, бедности и непостоянства. Он ударил в ноздри, мгновенно оживив в памяти пласт прошлого.
Да, всё так и было: почти напротив нашей комнаты находился умывальник. Четыре железные раковины с латунными, вечно подтекающими кранами. Я подставил кастрюлю под струю и открыл вентиль. Вода хлынула холодная, прозрачная, с сильным напором. Мы пили ее прямо из-под крана, даже не кипятили. Я набрал воду прямо в ладошку и попробовал. Она была холодная и приятной на вкус, почти как ключевая вода. Это было еще одно наследие ушедшей эпохи, которое пока работало исправно: трубы не успели прогнить, а водокачки на окраинах города еще не разворовали на металлолом. В Биробиджане, где я вырос, такую воду давали даже маленьким детям. Сейчас, наверное, и не поверят, что такое возможно.
Помыв картошку под ледяной водой, я вернулся в комнату и принялся за чистку, сбрасывая грубые очистки в жестяное мусорное ведро без крышки. Порезав картошку крупными, неровными кусками, я взял сковороду и снова вышел — теперь на кухню. Она находилась на каждом этаже, в самом конце коридора, за стеной от умывальника. Там, под вытяжкой, что давно не работала, стояла громадная электрическая плита советского производства — настоящий монстр, питавшийся от трехсот восьмидесяти вольт. Она была вечно горячей, ее чугунные конфорки иногда были раскалены докрасна. Еда на ней готовилась быстро. А наша комнатная плитка была полуживая, годилась разве что чайник вскипятить, да и то мы включали ее тайком, с оглядкой. Плитки в комнатах были строго запрещены — общежитие строили еще в шестидесятые, проводка была старая, алюминиевая, искрящая, на сильную нагрузку не рассчитанная. Поэтому мы прятали ее от коменданта и от внезапных проверок, которые с завидной регулярностью устраивало руководство института.