Клад всё ещё покоится в земле, буквально под моими ногами, в нескольких шагах отсюда. Я устроился на поваленном дереве, шершавом и покрытом мхом. Этот мох был мягким и бархатистым, всё ещё влажным от утренней росы. Вокруг пахло прелой листвой, грибами и характерной лесной сыростью, присущей большим рекам. Во мне бушевали противоречивые чувства. Сначала я ощутил непреодолимое желание прыгать от радости, кричать во весь голос, нарушив вековую тишину леса, распугать птиц, чтобы они разлетелись и поведали всему миру о моей невероятной удаче. Но затем я вспомнил: нужно действовать скрытно. Особенно если нашёл клад, шум — это последнее, чего следует допускать.

Я отошёл чуть дальше в лес, где деревья росли гуще, а ветви старых лип переплетались, образуя зелёный шатёр. Там я нашёл более удобное поваленное бревно, толстое и устойчивое, с которого открывался прекрасный вид на реку. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, освещали кору золотистыми бликами, похожими на монетки.

Из рюкзака я достал припасы. Они были скромными, но от этого казались особенно желанными: свежий хлеб из сельской пекарни с хрустящей корочкой, посыпанной мукой, варёные яйца и нарезанное дома сало, тонкими ломтиками с розоватыми прожилками мяса, слегка присыпанное чёрным перцем и толчёным чесноком. Аккуратно, словно хирург, я сделал бутерброд: на кусок хлеба положил сало, а сверху — яйцо, разрезав его на кружочки так, чтобы желток смотрел на меня оранжевым глазком. Затем я приступил к трапезе, не торопясь и наслаждаясь каждым моментом.

У самой воды еда кажется в десять раз вкуснее. Наслаждаясь каждым кусочком, я смотрел на бегущий Амур. Могучая, холодная река стремительно неслась мимо, отражая солнечные лучи на гребнях волн. На середине реки виднелась белая полоса — там пенился перекат. Тёмная вода, оттенка крепкого чая, контрастировала с торфянистыми берегами. В воздухе витали запахи рыбы, водорослей и той особой свободы, которая ощущается только на большой реке.

Мне подумалось, что у меня появился шанс изменить жизнь. Серебряные монеты, спрятанные в земле в лихие времена, помогут мне обрести уверенность и забыть о постоянной экономии, как это уже случалось в прошлом. Я прикинул: если там хотя бы тысяча долларов, то в девяносто седьмом это было бы настоящим состоянием. Можно будет купить всё необходимое, помочь родителям и, самое главное, почувствовать себя свободным. На этот раз я намерен жить иначе: спокойно, без унизительной экономии на всём подряд.

Вдруг я услышал отдалённый собачий лай. Сначала глухой, похожий на эхо, потом всё явственнее, с хрипотцой и подвывом. Протяжный, злой лай — не тот, когда собака играет или бежит за палкой. А тот, когда она взяла след. Я замер, отложив недоеденный бутерброд.Прислушался. Из леса доносились и человеческие голоса. Меня кольнул холодок под ложечкой: если кто-то видел, как я шёл сюда это совсем нехорошо.