Теперь, когда планы Вебера мне были известны, нужно было придумать, как всё это сообщить Зубову. Ведь любая моя отлучка может всколыхнуть подозрения Вебера с новой силой. Пока что меня он выделяет из всех своих подручных, раз даже доверил тайну фамильных сокровищ.

Вот только мне до сих пор непонятно, для чего он меня с собой таскал? Неужели не мог все в одиночку провернуть? Наверное, были у него на этот счет какие-то сомнения, что не справится он в одного. Вот и дёрнул с собой самого никчемного из своих подручных.

Если что, меня и пришить можно в любой момент — ведь он при этом ничего не потеряет — опыта диверсионной работы у меня кот наплакал. Но он-то и не догадывается (хотя какие-то невнятные предчувствия о том, что я «не от мира сего», у него имеются), что в теле обычного советского паренька совершенно другой человек, с совершенно другим багажом знаний и опыта.

Я поднялся из-за стола и, кивнув Профессору, вышел из горницы. Худосочный диверсант даже не обернулся — он сидел у окна, задумчиво выпуская дым в открытое окно, и, похоже, был рад остаться в одиночестве. Мне тоже хотелось немного подумать, как передать информацию связному.

Я вышел на крыльцо. Ночь выдалась на редкость тёплой и тихой. Где-то вдалеке, за городом, глухо рокотало, как при грозе, но небо было чистым — это фронт постепенно смещался к Рославлю. А здесь воздух пах зрелой травой и созревающими яблоками.

Я спустился с крыльца, обошел дом и увидел Вебера. Он сидел на старой скамейке у стены сарая — там, где днём методично вгонял в дерево метательные ножи. Но сегодня ножей не было. Гауптманн сидел, откинувшись на доски стены и смотрел в небо. На звёзды.

Я остановился в нескольких шагах от него, но Вебер не оторвал взгляда от неба, лишь тихо произнёс:

— Не стой столбом, Пушкарь. Садись.

Я устроился рядом, и тоже посмотрел на небо. Мы помолчали. Над головой, в чёрном, как смоль, небе, горели звёзды — яркие, холодные, безразличные ко всему, что происходит на земле. Млечный Путь лёг через всё небо бледной светящейся рекой.

— Красиво, — произнёс я, не зная, с чего начать. — Давно на звёзды не смотрел.

— Красиво, — согласился Вебер.

Мы еще помолчали, погруженные каждый в свои мысли.

— Ты знаешь, Пушкарь, — тихо начал Вебер, — я ведь тоже на звёзды последний раз смотрел именно здесь, в Рославле… И после семнадцатого — больше ни разу, чтобы вот так…

Он вновь замолчал, и я ничего не говорил.

— И знаешь, что самое страшное? А то, что и мы, и комиссары — дети одной земли. Ты думаешь, я пришел сюда с немцами только за местью, Пушкарь? — вдруг спросил он, повернувшись ко мне.