Парень с нунчаками снова атаковал, я блокировал его удар Клавой, и на какой-то миг мы застыли в зыбком равновесии и заглянули друг другу в глаза.

Не знаю, что он прочел в моих, но в его поселилась обреченность. Он не мог отступить, это было против правил, этого бы не понял никто из тех, кто уже валялся на земле или окажется на ней несколькими секундами позже, и в то же время он уже понимал, что этой схватки ему не выиграть. Как говорится, я мог отгрузить столько, сколько ему в жизни не унести.

Потом он сделал очередной замах, вложив последние силы в этот удар отчаяния, но я снова уклонился и легонько стукнул его по пальцам.

Он выронил нунчаки, а я пинком отправил их куда подальше.

— Ну, давай, — сказал он.

Вообще, бить безоружного и не оказывающего сопротивление человека не в моих правилах, но и оставлять его за спиной тоже было нельзя. Знаю я таких, я отвернусь, а он как прыгнет…

Поэтому я врезал левым кулаком ему в подбородок, проследив, чтобы падая он не ударился головой о что-нибудь твердое, и только потом обернулся посмотреть, как идут дела у товарищей.

Сашка бросил попытки работать скалкой по слишком вертлявому противнику, бросил ее на землю, сделал шаг вперед и сграбастал чувака в объятия. «Квакинец» отчаянно вырывался, но только до того момента, как Сашка боднул его головой в лицо. Чудовищный удар, должно быть. Не хотел бы я оказаться на месте этого бедолаги.

Майор разжал объятия, и бесчувственное тело мешком упало на землю.

— Спасибо, чувак, развлек, — сказал ему Сашка и наклонился, чтобы подобрать скалку.

Тимур одолел своего противника, и теперь они коллективными усилиями запинывали двух оставшихся, и помощь им была, вроде бы, не нужна.

Я оглядел поле битвы, усеянное телами поверженных врагов, и внутри у меня что-то колыхнулось. Нет, даже не воспоминание, а какое-то очень хорошо знакомое, но давно и тщательно забытое ощущение, странная смесь гордости и разочарования. В прошлом, моем настоящем прошлом, которое еще не наступило, я делал такое, и не раз, и те, кто мне противостоял, далеко не всегда имели возможность уйти на своих ногах (пусть и после небольшого отдыха) или отъехать в больничку.

Впрочем, я все про себя знал и так, и подобные напоминания мне не требовались…

В общем, я сделался грустен, меланхоличен и несколько рассеян, как и всегда после драки, и, вероятно, это и послужило тем фактором, который навлек позор на мои седины.

Я подошел к Тимуру, остервенело работающему кулаками над уже почти не сопротивлявшимся противником, все усилия которого уходили на то, чтобы прикрывать наиболее важные части тела, и хлопнул его по плечу. Дескать, хватит, братан, заканчивай.