— Поехали, — скомандовал я и сделал длинный разрез брюшной стенки, от нижнего края грудины до места ниже пупка.

В состоянии этого парня скупиться на длину разреза было нельзя, потому что через маленькое окно ничего не успеешь, да и обзор сейчас важнее будущего внешнего вида. Главное, чтобы этот шрам вообще появился, потому что, если нет…

Кожа разошлась легко, под ней показалась белая линия живота, сухожильная середина без сосудов. Я прошел ее одним движением, и как только брюшина — внутренняя оболочка живота — отпустила, оттуда толчком вышла темная кровь, забрызгав моей халат, пол и ножку стола.

— Литр, — сказал Николай Борисович себе под нос, оценивая на глаз. — Может, полтора.

— Полтора, — ответил я. — Включайте отсос.

Фролова нацелила трубку отсоса в брюшную полость. Первая стерильная банка была уже с гепарином — препаратом, который не дает крови свернуться, если ее придется возвращать обратно.

Отсос забурлил, потом почти сразу захлебнулся: банка наполнилась быстрее, чем я ожидал.

— Меняю, — коротко сказала Фролова, отсоединила ее и быстро подставила вторую.

Когда первая волна крови ушла в отсос, в полости наконец стало хоть что-то видно, и я начал тампонировать живот.

— Семь, восемь, девять, — стала вслух считать Фролова.

Это она размечала салфетки.

Я пакетировал все четыре квадранта — то есть набил живот по четырем условным зонам стерильными салфетками, прижал, отступил и выждал десять секунд. Так делают, когда крови столько, что источник не виден: пакеты впитывают лужу, и потом по тому, из какого квадранта снова потекло, понимаешь, где разрыв. Потом я начал убирать пакеты по очереди.

Из верхнего правого — печень — сразу подсохло. Из нижних — сосуды малого таза — тоже сухо.

Из верхнего левого продолжало течь.

Я убрал пакет и сразу увидел источник. В своей нише лежала размозженная селезенка: капсула — ее внешняя оболочка — рваная в нескольких местах, паренхима, то есть сама ткань, расползлась в кашу. Не один разрыв, а три или четыре, переходящих один в другой. Cелезенка развалилась, давление падало.

— Селезенка, — сказал я Николаю Борисовичу. — Размозжение. Сохранять нечего. Удаляем.

Он кивнул, не поднимая головы от монитора.

— Систолика шестьдесят пять, — сказал он. — Сережа, давай.

В этот же момент дверь операционной с грохотом распахнулась. Я не стал смотреть, но по голосу понял, что это Лариса Степановна.

— Сергей Николаевич! — выдохнула она. — Это Ачиков! Требует вас немедленно! Орет, что мы все…

— Дверь закройте, — не оборачиваясь, сказал я. — Не нарушайте стерильность, у нас тут открытый живот.