— И как дверь открыть?

— М-мать. — Он пробормотал это, махнув рукой и попытавшись пояснить: — Т-там!

Когда я нажал на кнопку звонка, за дверью послышалось какое-то шуршание, а потом шаги.

Я прислушался — внутри явно кто-то был: скрипнула половица, потом раздалось шарканье тапочек. Глазок на мгновение потемнел, словно к нему прильнули, а затем снова посветлел.

— Эй! — Я постучал костяшками. — Откройте, это сосед снизу!

Тишина. Только где-то капала вода — наверное, кран на кухне. Я снова позвонил, на этот раз долго и настойчиво, вдавив кнопку секунд на десять. Звонок надрывался за дверью противным дребезжащим звуком.

— Открывайте! — сказал я. — Я сына вашего привел.

За дверью зашуршали, но никакой реакции не последовало. Я опять начал звонить.

— Вы меня слышите? — возмущенно повысил я голос. — Это я, сосед снизу, привел вашего сына. Он пьяный. Пустите его, ему надо раздеться и лечь спать. На улице холодно!

Опять никакой реакции. Я снова позвонил, затем пару раз стукнул по двери ногой.

И тут вдруг изнутри донеслось монотонное пение. Я прислушался — женский голос тянул слова молитвы, бубня их скороговоркой, как заклинание. Потом повторил сначала. И еще раз. И еще — по кругу, без пауз, словно запись на повторе.

— Она что, там молебен устроила? — растерянно спросил я.

Вот это поворот!

Брыжжак покивал, затем поднял на меня мутный взгляд:

— Она мозгами совсем поехала. Молится с утра до вечера. Заманала уже!

— А почему тебя не пускает в дом? — спросил я.

— Говорит, что я одержим злыми духами.

Брыжжак фыркнул, опустившись на коврик.

— Ладно. Ты иди давай. Спасибо, что довел. Я здесь буду. Тут теплее.

И тут я не выдержал. То ли оттого, что во мне все еще бурлили гормоны после того поцелуя с Дианой, то ли потому, что только вернулся из Москвы, где окунулся в прошлую жизнь и окончательно осознал, что все это реально, — но меня вдруг прорвало на шуточки.

Я подошел поближе к двери и произнес громким замогильным голосом:

— Лептинотарса децемлинеата!

Так по-латыни называется колорадский жук. Но бабушка этого не знала, и молитвы за дверью зазвучали еще громче и яростней.

Обернувшись к Брыжжаку, я сказал:

— Ну на фиг.

— Угу, — согласился он. — В нее саму, по-моему, бес вселился.

— Ну как же ты здесь будешь? — спросил я. — У тебя вот вся куртка мокрая. Что, здесь ночевать будешь?

— Буду, не впервой.

Он с досадой отмахнулся, поджимая под себя ноги.

Я не мог этого допустить. Сидит на тоненьком коврике, на холодном бетоне, в мокрой куртке. И это он до утра так собирается. Воспаление легких поймает, однозначно. В подъезде не топят, тут дубак — не как на улице, понятно, но все равно холодно.