— Эй! — Шайла кричала шёпотом. — Стой!
Увидев её, дочь Аи перепугалась, будто ей навстречу не девушка вышла — кочевники. На тонких побелевших пальчиках Богини закучерявилась чёрная дымка. Шинарка остановилась.
— Не подходить! — прохрипела дочь Аи.
Богиню стало жалко, даже бессердечный вздрогнет — беспомощная, с животом этим, не идёт — ползёт, а одёжка — разве что жарким летним днём надеть. Шайлу передёрнуло — она нацепила шубу на племянника, а сама осталась в шерстяном платье да жилетке, и то зябко. Беременную колотило от холода, губы синие, нос отморозила — белый. Шинарка нахмурилась, выдохнула и направилась к дочери Аи:
— Я помочь хочу.
— Ты помочь уже раз, — Богиня выпрямилась и задрожала ещё сильнее.
— Тогда я тебе помогать и не думала, — честно призналась. — Идём, тут ваша хижина рядом, туда надо.
— Нет! Я ходить в деревню!
— Не верещи, — зашипела Шайла, прижав пальчик к своим губам. — Нельзя в деревню, там кочевники. Бой будет, а тебе рожать вот-вот. Лучше своих попроси, — подняла голову к небу, — пусть помогут. Гар один с ними не справится, а Элман… Сволочь Элман, — вздохнула, подхватив Богиню под локоть.
— Гар… — словно в бреду выдала дочь Аи. — Пустить меня, — рыкнула и, застонав, поковыляла в сторону деревни.
Шайла осталась стоять, глядя в спину уползавшей Богини — иначе этот способ передвижения шинарка назвать не могла, улитка и та быстрее.
— Пусть идёт, возиться с ней ещё, — прошептала.
Закусив губу, девушка боролась с собственными чувствами: сестра такая же пузатая ходила, а когда ей пришло время рожать, рядом была только Шайла. В ту ночь повитуха захворала, встать не могла, а дитя не спрашивает, на свет появиться торопится. Пришлось самой роды принимать. Ох, и натерпелись они тогда с сестрицей, а когда Шайла взяла на руки мальчишку, даже о соперничестве на мгновение забыла: криком кричит, а пальчики на ручках такие махонькие… Почему-то эти пальчики впились Шайле в память — не выдернешь, и от одного воспоминания хотелось зарыдать. Сквозь пелену слёз Шайла ещё раз посмотрела на Богиню — ползёт. Вот ведь упрямая! Ради мужика ни себя, ни ребёнка не жалеет. Будто не понимает, глупая, что не дойдёт — в лесу околеет. Шинарка тряхнула головой, отгоняя страшные мысли, и, поджав губы, пошла за дочерью Аи.
— Слушать ничего не хочу, — развернула Богиню, а у той подкосились ноги. — Хочешь, проклинай, но помереть я тебе не дам, — закинула холодную руку девушки себе на плечо и повела к хижине.
Богиня больше не сопротивлялась, не разговаривала, и кучерявый туман с пальцев прибрала, скулила только от боли. Любой бы заскулил. Несчастная дочь Аи шла по сугробам почти босиком, раздетая, мокрая, беременная: чихнёт — родит.