однажды, очень давно, так давно, что ты уже и не помнишь его аромата. Я крепко обнимаю ее, и вскоре дыхание ее становится спокойным, она роняет голову, и лицо у нее такое милое и доверчивое, будто лицо ребенка. Она спит, а я лежу без сна. Я чувствую, что дом пуст, и эта пустота звенит. Будто что-то покалывает под кожей. И впервые за дюжину лет меня осеняет, что, возможно, Стиглиц – это не моя жизнь, а лишь отступление от нее. II Проходят дни, и накал в его письмах как будто возрастает. Чем больше радости я вкладываю в свои послания, тем мрачнее становятся его. Здание, в котором он снимал «Комнату», продали. Ему придется искать новое пространство. Все картины и фотографии он перевез на хранение на склад. Мое отсутствие уже глубоко пустило корни. Он собирает вещи, чтобы перебраться на озеро, но боится ехать туда без меня. Беспокойно, слишком беспокойно. Пытается спать, но не может. Волнуется. Ничего не может поделать, пишет он, волнуется из-за того, в каком состоянии я уехала, в каком состоянии были наши отношения. Волнуется из-за того, что я, похоже, не знаю – что, похоже, так и не смогла до сих пор понять, – как много значу для него. Вчера не получил от тебя письма. У тебя все хорошо, моя милая дикарка? Когда от тебя не приходит писем, у меня мозг распадается на части от страха, что с тобой случилось что-нибудь ужасное. Я складываю письма аккуратной кучкой и пишу ему ответ на почтовой бумаге Мэйбл. Такая бумага стопками лежит на каждом столе дома. Изображение «Лос Гайос» занимает почти полстраницы, так что для письма остается лишь половина пространства. Я слежу за тем, чтобы писать ему раз в день. – Ты ужасно ответственная жена, – с насмешкой произносит Бек. – Чем больше он волнуется, тем больше мне потом хлопот, – говорю я с улыбкой. – Все у него будет хорошо, – говорит Бек. – С ними всегда все хорошо. Только зря наводят суету. – Если я задолжала ему письмо, самое простое – написать его. Иначе оно потом висит у меня над душой. – А ты не позволяй ему висеть у тебя над душой, – говорит она, явно понимая в моей жизни больше, чем в своей собственной. Я ей на это не указываю. – Давай я ему напишу. Скажу, что у тебя все прекрасно – как никогда раньше. – Нет, такого не пиши. Тогда он начнет волноваться уже по другому поводу. – Тогда я напишу, что ты – само спокойствие и с самого приезда у тебя ни разу ничего не болело. – Только о вождении ничего не пиши, – прошу я. – Не буду. Об этом сама напишешь. Мы едем на «Привете» в пустыню, я нахожу место, которое мне нравится.