растет гора выбеленных костей. Время от времени я поднимаю с пола одну из них. Ее белизна сияет в моей руке, текучая и прохладная. Мы с Бек ходим гулять за морада [22] в сторону креста пенитентес [23] , стоящего среди холмов. Вечерний воздух так чист, что кажется, в нем слышен звон. Крест встает впереди, большой и черный, неумолимый на фоне неукротимого сияющего неба. Однажды в детстве на католической мессе, куда меня отвел отец, я увидела в рисунке из пятен света на полу Бога, и пока священник монотонно бубнил себе под нос и мои сестры сидели, выпрямив спины и послушно сложив на коленях руки, я заткнула уши и окунула ногу в эти накатывающие друг на друга лужицы нечаянного священного света. Вернувшись в студию, я пишу крест, противопоставление его черной силы подвижному небу. Я пишу его снова и снова, его строгая форма каждый раз разделяет холст на четыре части по-разному. Я пишу его таким, каким увидела в первую ночь на фоне красного заката. Потом пишу снова – таким, каким никогда прежде не видела, с громадой горы Таос сразу за ним. Поперечник креста разрезает небо подобно центральной перекладине оконной рамы, сквозь которую я смотрю сейчас, тонкие прямоугольники темно-синего в двух верхних четвертях, более светлые – в нижних. Я не хочу, чтобы вышло слишком прямолинейно, не хочу ничего высокопарного, канонического. Не хочу, чтобы это был просто пейзаж с крестом. Я хочу показать, как он живет, как его огибают дорога, и гора, и подсвеченное вечернее небо. Я хочу того трепета, той непостижимой, неземной жизни, которую, кажется, хранит эта страна. Звезды я добавляю в последнюю очередь – восемь белых точек. Небо оживляется ими, как бывало задолго до того, как крест появился в этом ландшафте, и как будет еще много-много лет спустя. Приезжают другие. Скандально известные ужины в Большом доме вырастают в нечто неописуемое. Спад Джонсон привозит молодого фотографа Энсела Адамса с женой. Адамс из Калифорнии, но приехал на юго-запад лечить носовые пазухи. Он приходит в благоговейный трепет, когда узнает, что я жена Стиглица, которого он называет величайшим фотографом наших дней. Еще здесь есть местные художники – Кэди Уэллс и Рассел Вернон Хантер. Приезжает Чарльз Кольер, а в июне появляется Марин. Мэйбл и Тони часто ссорятся – начинается это всегда как мелкая перебранка, но потом ссора набирает обороты, и мы все вынуждены разойтись. – Мэйбл такая собственница, – замечаю я как-то Бек, когда мы возвращаемся через поле к своему домику и сзади до нас сквозь окна Большого