это вижу. Тысяча поцелуев, родная моя. Посылаю тебе их все…» Я отрываю взгляд от письма. Иногда мне кажется, что я все о ней знаю – той, которая могла бы у нас родиться. Бывает, мысль о ней застает меня врасплох (я знаю точно, я чувствую, что это была бы именно она ), и я вдруг отчетливо ощущаю это: аромат ее кожи. Милый, мягкий, будто немного мыльный, с младенческой примесью жженого сахара. Я живо вижу, как озарял бы свет ее волосы, которые длинной черной волной падали бы ей на спинку. У нее были бы голубые глаза, и она морщила бы нос, если бы что-то шло не так, как ей хочется. Она была бы с характером. Крутила бы на траве колесо, и только ноги мелькали бы снова и снова из-под юбки, когда она катилась бы, кувыркаясь, вниз по холму. Я однажды подумала, что можно быть художницей и чтобы при этом у тебя была настоящая жизнь, как у моей сестры Кэтрин. Я подумала, что можно проваливаться в мир цветов и форм, а потом, когда вынырнешь оттуда, удовлетворенная, твоя семья – тут как тут, с тобой. Ребенок, муж, их сияющие лица и раскрытые объятия. Я тогда увидела это до того отчетливо – искусство и жизнь одновременно, – что ясно представила себе, как можно соединить эти две половинки вместе. Это было бы вполне осуществимо, если бы я была готова поставить искусство на второе место. Я осознаю, что проще винить Стиглица и говорить, что именно он лишил меня этого. Но ведь это не совсем правда. Я никогда не была готова отодвигать искусство на второй план. И мои лучшие работы – картины углем, абстракции, несколько цветов и деревьев – отличаются особым качеством: в них звенит жизнь; они были созданы в состоянии нечеловеческого экстаза, когда разум мой был свободен и абсолютно сосредоточен, когда мое уединение ничем не прерывалось. Я не смогла бы жить в повседневности разбитых коленок, обедов, которые надо готовить, постелей, которые надо стелить, и при этом находить уединение такого рода, и все же это осознание не уменьшает страстного моего томления по той жизни, которую я себе так и не выбрала. Я встаю из-за стола и иду прочь от дома, прочь от письма и от мысли о ребенке, прочь от боли воспоминания о том, чего у меня никогда не будет. Я иду в даль, в яркость света, в истерзанную ветром скупую землю, которая ничего не дает взамен. Позже в тот день я обнаруживаю Бек с книжкой на кровати. Увидев меня, она привстает. – Что случилось? – спрашивает она. Я отрицательно качаю головой. – Можно тебя попросить? – произношу я. – О чем угодно. Я достаю письмо, она садится рядом со мной