на пол, и я читаю ей вслух. Я никогда еще этого не делала. Наши письма всегда были лишь для нас двоих. И это невероятно странное чувство – слышать, как его слова, произнесенные моим голосом, наполняют комнату. Закончив, я смотрю на нее. Ее глаза опущены, она смотрит на коврик навахо, на котором мы сидим, на щеке у нее – тень от ресниц. – Они все такие? – Каждое особенное. – Он всегда пишет так много о себе? – Да. Она молчит какое-то время, потом говорит: – Я не знаю, что бы я сделала, если бы кто-нибудь написал мне такое. Наверное, я бы просто сидела, опустив руки, и ждала, пока этот человек придет – и тут же разодрала бы его в клочья. Я складываю листок, заталкиваю его в конверт и убираю к остальным письмам. Мне как будто полегче. Словно теперь можно оставить мысль о ребенке в прошлом. – Он пишет такие важные, глубокие вещи. – Она смотрит на меня, пристально вглядываясь мне в лицо. – Но ведь все это совершенно реально. Даже более реально, чем обычная жизнь. И в этом весь Стиглиц, правда? Я киваю. – Знаешь, – продолжает она, – я помню, как впервые его увидела, как он впервые по-настоящему со мной заговорил. Ощущение было такое, будто стоишь в солнечном луче. Со мной такого никогда прежде не бывало. Я могла бы рассказать ей, что он из тех, кого привлекает все, в чем есть свобода. Он видит в людях не красоту, а то другое, ту важнейшую вещь, которая намного больше красоты. Жизнь – вот как можно назвать эту вещь, за неимением более точного слова. А еще он из тех, кто не позволяет вещам пребывать в том состоянии, в каком он их нашел. Еще я могла бы рассказать ей, что когда ты художник, когда ты – человек, который может уйти в себя и пропадать там по несколько дней кряду, и кто-нибудь вдруг обещает тебе: Я возьму на себя все мелочи, лишь бы ты могла рисовать. Я найду нужные слова, чтобы сделать тебя звездой. Я сделаю тебя великой. Я заключу тебя в рамку, повешу и всем разъясню твое величие. Я всем расскажу, как нужно думать и чем восхищаться. Точь-в-точь как я восхищаюсь тобой. Каким соблазнительным может оказаться огонь такого обещания, такой мужчина. Особенно если ты точно знаешь, что он говорит правду, когда пишет: «Я стану любить тебя безраздельно, до скончания времен, так, как никто и никогда не любил ни одной женщины». И какою бы ложью это временами ни казалось, сам-то он в это верит, а значит, это неопровержимо. Эта истина – больше, чем правда. Бек уезжает раньше. У нее больна мать, надо возвращаться в Нью-Йорк, чтобы за ней ухаживать. Провожая ее на поезд,