Когда луны стали опускаться, на третий день стараний и трудов из дома наконец вышла Мария. Бледная как смерть, похудевшая, с огромными мешками под глазами и высохшими губами. Лишь завидев её, кто-то из местных заплакал, испугавшись самого худшего:

— Жить будет… — С трудом улыбнувшись, двумя словами вернула в поселение радость Мария. Трое суток она не смыкала глаз, боролась за жизнь Алексея, пропустившего четырнадцать ножевых ударов. Его лицо, шея, плечо, спина, ребра, правая и левая руки были изрезаны. Враг так и не смог ни разу поразить жизненноважные органы, но зато изрезал его, оставив парня истечь кровью.

Вены и артерии были повреждены, также было несколько глубоких уколов, и остановить кровь там оказалось очень сложно. В первый день Марии казалось, что Лёша обречён, но храбрец упорно боролся за свою жизнь, казалось, его тело буквально отказывалось умирать. Его спасала собственная регенерация, да такая, что к третьей ночи маленькие порезы уже почти затянулись, оставшись свежими, яркими рубцами на теле. Всё, чего удалось добиться Марии, — это исцелить порезы на артериях и венах, остановить потерю крови, не дать парню «вытечь…». Все остальные процедуры проводились по остаточному принципу. «Чудо… да такое, какое не в каждом фильме увидишь» — вот что произошло за эти три ночи. На смену Марии, не позволяя оставаться Агтулху в одиночке, внутрь входит Рабнир; с ней ещё два медоеда и старуха знахарка, отдыхавшая после утренней и дневной помощи Марии. Самой иномирке-целительнице помогают разместиться у костра, угощают стрепнёй тёти Веры, затем, прикрыв шкурой, веерами, отгоняя от неё мошку, дают наконец-то поспать.

— Она сотворила чудо, — озвучивая то, что все в Федерации и без неё знали, сказала одна из молодых Чав-Чав.

— Заткнись, не мешай ей спать. — рыкнула на ту Гончья, а после, более не доверяя собравшимся соплеменницам, отползла спиной к входу, села и принялась ждать, стеречь.

Ночь пролетела в одно мгновение. Не сомкнув глаз и просидев всю ночь у входа, Гончья дожидается, когда выйдет Рабнир, затем вновь готовится заступить на охрану. Когда медоед выходила, взгляд её был опущен, белые волосы прикрывали загорелое лицо, прятали глаза, но на подбородке подруги она увидела её… слезу. Зайдя внутрь, подойдя к кровати, Гончья в приступе гнева, накатившей злобы, до хруста собственных зубов сжала челюсть. Внутри неё всё сжалось, а сердце было готово вырваться из груди. Левый глаз Агтулха Кацепта Каутля был перетянут белой тканью, бинтом, который в последние берегли для самых знатных особ. Через нос, через лоб, вокруг его головы проходили так же белые тугие бинты. Пусть он и спал под покрывалом, на шее, плечах, запястьях также повсюду виднелись повязки.