— Погоди ржать-то, — насупился Ткач. Могу поклясться, что он даже покраснел. Хотя пляшущие на его лице отблески костра не позволяли настаивать на этом. — Я привык решать проблемы по мере их поступления и не забивать голову лишним. Сначала надо бы подумать, как заполучить эти богатства, потом, как превратить их в звонкую монету и не склеить при этом ласты. А уж потом я бы придумал, на что потратить всё это.
— Хм. До чего интересно. Мотовство и геморрой, по-твоему, одного поля ягоды. Обращать удовольствие в проблему — это твой конёк, как я заметил. Возьмём хотя бы выпивку. Этот приятственный процесс, Алексей, ты умудрился превратить в болезнь. А в тот момент, когда под тобой кричит баба, ты, конечно же, думаешь, что делать, если подцепил от неё трипак?
— Иди нахуй! — Ткач махнул рукой и принялся укладываться возле костра. Там он полежал немного, потом не выдержал гнёта тяжёлых мыслей и вскочил. — А вот ты, ты на что потратишь бабло?
— Во-первых, — я загнул мизинец и мечтательно уставился на кирпичную стену, где кривлялись причудливые тени, — я куплю себе трёхэтажный бордель. Баб много не бывает, а я их люблю. И вообще надоело шляться по чужим углам. Представляешь, семь-восемь тёлок мылят всего тебя с ног до головы пахучей пеной, а ещё одна разливает вино по бокалам. И всё это — твоё.
— Ни хера ты на месте долго не усидишь, я-то тебя знаю, — ухмыльнулся Ткач. — Снова ломанёшься куда-нибудь, а когда вернёшься, твоих баб и след простыл. Они — товар скоропортящийся и спрос имеют. Растащат.
— Тут ты прав, — признал я. — Тяга к путешествиям умрёт вместе со мной. И поэтому под бордель я приспособлю трёхпалубный пароход. Найду спеца, чтобы поставил на него движок, и вниз по Каме до самого моря. Может, вдоль берега пойду, а может, вообще через море к далеким берегам. Как думаешь, Алексей? А? Тьфу, бля! Спит зараза.
Глава 22
Любо-дорого смотреть, как хорошо отточенный клинок рассекает податливую плоть или как тёмно-синее грозовое небо внезапно делит пополам раскалённая нить молнии. Мгновенное и непредсказуемое разрушение, есть в этом что-то прекрасное. Медленная смерть, растянутый во времени распад, постепенное угасание не интересны никому. Тем более тому, кто является непосредственным участником процесса. «Отмучился» — говорят о безнадёжном больном, на самом деле мучающем своих близких и рядом живущих, большинство из которых готовы поспособствовать болящему с переселением в мир иной. Раньше не задумывался о собственной смерти в этом разрезе, но когда придёт время, я предпочту, чтобы всё произошло без посторонней помощи и как можно более комфортно. Пожалуй, замёрзнуть — то что надо. Заснул в сугробе — и всё. Это утро обещало справить панихиду ещё до восхода солнца, но мы с Ткачом упрямо шли сквозь пургу, сыплющую снег в наши укрытые намордниками лица. Относительно тихо стало лишь тогда, когда, спустившись с холма, мы вошли в сосновый бор, обступивший нас стройными рядами стволов практически одинакового калибра. Весь дневной свет, до этого хоть как-то проникавший сквозь снежную пелену, остался там, наверху, за плотным игольчатым куполом. Сумрак не разбавляла и нехоженая белизна под ногами, а лучи от наших фонарей странным образом растворялись в нём, не достигая и третьего по ходу дерева. Однако полной темноты не наступило, просто мы двигались словно в мутной воде. Со звуками тоже творилось что-то неладное. Ни обычного для этого времени пощёлкивания клестов или других пичужек, ни шелеста хвои на ветру. Только снег поскрипывает под лыжами да порой «выстрелит» на морозе ствол сосны.