— Есть будешь?
— Нет. — Я с грохотом отодвинул миску со жратвой, освобождая место для оружейных причиндалов, и принялся чистить свои «АПБ» и «ВСС». Запах смазки раздражал. Никогда не замечал за собой такого. А тут ещё в глаза будто песку швырнули.
— Сгинь отсюда. — Я потёр веки.
Настопиздевшая Олина мордочка как-то потускнела и потеряла цвет. И не только она. Мир вокруг вдруг стал чёрно-белым. По стенам комнаты поползла паутина трещин, опутывая собой всё от пола до потолка. Лампочка на шнуре принялась мерно раскачиваться в такт пульсирующему в ушах:
— Устал, устал, устал, устал, устал… поспи, поспи, поспи, поспи, поспи…
— За ноги его, — произнёс чей-то незнакомый голос, — голову придерживай.
— Водяры влей. Всегда помогает.
— Пиздец, пиздец, пиздец, пиздец, пиздец…
Откуда-то из тёмного угла выскочил местный доктор и верхом на грудастой шлюхе проскакал в сторону двери. Потом вернулся и, размахивая ледорубом, наклонился ко мне.
— У меня дом горит! — улыбаясь во весь рот, сообщил он. Потом вдруг высунул огроменный, будто у Красавчика, алый язык и лизнул моё лицо по диагонали от правой скулы до левого уха. Язык был тёплый и влажный, но сразу после этого щеку начало сводить, словно на морозе. Холод быстро проник вовнутрь, и меня затрясло.
Что это? Приехал Кол, что ли? Отбегался? Правда, пиздец, что ли? Бля! А ещё эти мудаки в рясах говорили, что гореть мне в аду. Какое там! А если это рай, то почему здесь так холодно?
Стало темно, и только где-то вдали справа вращались огоньки алмазов, сверкающих от невидимого источника света. Они медленно приближались, превращаясь в волчьи глаза.
— Здесь. Никто. В горы. Не ходит, — зашептали из темноты, — отговорите вашего друга, если не желаете ему смерти.
— ВОООООН!!!
Глава 11
— Вставай, пойдём! — Я схватил её тонкие, почти прозрачные пальцы, боясь сжать их слишком сильно, а она не пошла даже, а словно поплыла вверх по тропинке меж двух холмов, укрытых зелёным плащом тайги. Всё, как я люблю: блондинка, фигуристая, но не сисястая. Только лица не разглядеть. Жаркое солнце рассыпается в мелких кудряшках ослепительным нимбом, заставляющим щуриться и утирать слезу.
Шли в гору, но легко и быстро. Она чуть впереди, что позволяло мне любоваться её такими манящими округлостями. Однако долго я этой хернёй заниматься не собирался. Вот сейчас будет поляна с мягкой травкой, завалю и отдеру, как сидорову козу.
Я ускорил шаг и…
— Олька-а-а. О-о-ольк, гляди, батяня-то твой оклемался, — толстенная, в три обхвата, баба, сидя на телеге, продолжала орать, сложив ладони рупором, — совсем оклемался, — добавила она уже тише, глядя на мой хер, натянувший кальсоны, который, впрочем, тут же расслабился, реагируя так на бесформенное, да ещё и усатое уёбище, восседающее на мешке с капустой.