И я смеял надеяться, что в этом была и моя заслуга тоже.
* * *
— Так что шафран? — я как раз доставал из печатной машинки последний листок очерка о нашей антинаркотической эпопее, когда Герилович подкрался со спины и гаркнул мне в самое ухо.
Я едва не двинул ему локтем в промежность с испугу, но сдержался, взял со стола набранный с самого начала текст и протянул его разведчику:
— Держи. Вот вам мои мысли про шафран. Я — не агроном, не экономист, не почвовоед. Просто знаю — в будущем это будет иметь огромные шансы на успех, и если не засрать тему с госзакупками, то может дать реальную надежду местным дехканам.
— А ты — держи письмо. Оно почему-то в Кундуз пришло, на рембат. Кандауров когда улетал — спохватился и передал тебе. Давай свой великий опус о наших подвигах, я почитаю, а потом через коллег передадим… — он прищурился, вглядываясь в машинописные строчки, а потом его брови взлетели вверх: — Так, а какого черта я — полковник Гэ⁈ Жил себе жил — и вдруг оказался Гэ!
— Так Герилович же! Чего вы вообще от меня хотите, я за двое суток шесть часов поспал! — рубило меня и вправду неимоверно.
— Хочу, чтобы ты Гэ на Ка поменял! — безапелляционно
— Почему это — Ка? Вы же Гэ?
— Это ты — Гэ! Герман! А я — Ка! Казимир…
— Черт с вами, делайте что хотите… Только дайте мне уже наконец поспать, а?
* * *
На лежанке в одной из землянок я вскрыл письмо, не удосужившись даже прочесть имя и фамилию отправителя. Аккуратный женский почерк и легкий аромат знакомых духов не оставили сомнений — писала Тася!
«Гера! Хотя ты и сволочь, но других таких любимых Белозоров у меня нет. Так и знай — приедешь в Минск и я откручу тебе голову! Но сначала зацелую до полусмерти. Почему я должна узнавать, что ты в Афгане из статей в газетах?…»
Господи, как же сильно я ее…
Черный, липкий сон навалился на меня внезапно, усталость последних дней взяла верх над сантиментами и романтикой.
Глава 19 Состоится разговор с великим человеком
— Вставайте, граф, нас ждут великие дела! — с этими словами меня вытряхнули из кровати два дюжих пограничника.
Гумар и Даликатный сунули в мои руки рюкзак, сумку с фотоаппаратурой, какую-то авоську, набитую едой и водой, и поволокли из землянки на свет Божий.
— Пустите меня немедленно! Это насилие над советской прессой! Сатрапы! Ироды! — я трепыхался в общем-то для проформы, но совсем расслабиться и получать удовольствие было бы вредно для моей репутации. — Руки прочь, я сам пойду!
Меня, наконец, поставили на ноги. Я гордо и независимо продел руки в шлейки рюкзака, решительно надел на себя сбрую фотосумки, крепко, по-пролетарски ухватил авоську с припасами: