Ну, и попаданчество это чертово играло в заднице. Не так, чтобы очень много, но кое-чего из Афганской эпопеи я помнил, и процентов двадцать из этого произошло как раз в нынешнем 1980 году… И это можно было использовать! Если начало военной кампании будет успешным, если душманы огребут сразу — может быть, всё пойдет иначе? По крайней мере — попробовать стоило.
К тому же — было у меня наитие, некое предчувствие — я не умру там, в тех пустынных горах. Мои делаздесь не кончатся этим летом. А когда — кончатся?
Эта мысль порождала мерзкий холодок где-то в районе солнечного сплетения.
Глава 9 Тася улетает, Сазонкин стращает, а пассажиры дают жару
— Ты сразу позвони, как станет ясно с этой твоей командировкой! — она привстала на цыпочки и заглянула мне в глаза. — Не пропадай, слышишь?
— Не пропаду. А если и пропаду — найдусь. Даже не сомневайся! Помнишь, что ты про котов говорила? Они дорогу к дому с любого расстояния находят. А мой дом там, где ты, ага?
— Ага! — Тася несмело улыбнулась. — Адрес-то помнишь?
— И мурманский, и минский. А если что — вообще буду писать Пантелевне, а она тебе уж перешлет. Но, в конце концов — Ташкент или там Бишкек… То есть — Фрунзе, конечно, Фрунзе — это ж не дальний свет, не Папуа-Новая Гвинея, в конце концов! Ничего не случится. Ты, главное, на Олимпиаде там поосторожнее, а то понаедут всякие горячие кубинские идальго и мощные африканские принцы — и украдут мою валькирию!
— Ой, ну какие идальго и принцы? У каждой красавицы должно быть свое чудовище. Ты — моё любимое чудовище, Белозор! — она потянулась ко мне, быстро поцеловала, а потом подхватила чемоданы и побежала к стойке регистрации. — В следующий раз уже встретимся, чтоб не расставаться, так и знай!
Зазвучал голос диспетчера, который объявлял о завершении посадки на рейс Минск-Мурманск, изящная фигурка Таисии мелькнула в дверях терминала. Она обернулась, послала мне воздушный поцелуй, я в ответ помахал рукой, а потом долго еще стоял посреди холла в нерешительности.
Там, на автомобильной стоянке, меня поджидала черная «Волга» с Сазонкиным внутри. Старому гэбисту я мог сказать спасибо хотя бы за то, что он не велел меня «держать и не пущать» до того, как Тася улетела домой. А как же без этого? Я нынче превратился в ценный ресурс, настоящий кладезь полезных сведений для родного государства. Ну, ладно, не совсем для государства. Конкретно — для тех кругов внутри советской или там — партийной элиты, которые ориентировались на Машерова. И, при всем моем безграничном уважении к батьке Петру, расположиться до конца дней своих на какой-нибудь уютной дачке под присмотром психиатров и писать мемуары о будущем мне не улыбалось. Вряд ли Петр Миронович сам отдал бы такой приказ — не того склада он человек. А вот Сазонкин… Этот — мог бы.