Вскоре на палубе разглядели худого чернокожего голодранца, который проводил наш корабль угрюмым взглядом. И даже не позвал на помощь.

Наверное, потому что мы двинули туда, откуда не возвращаются.

— Нет, — ответила Небесная на молчаливый вопрос капитана. — Посторонних брать на борт мы не будем…

К полудню прошли ещё мимо трёх посудин, уже деревянных, габаритами поменьше со стёсанными надстройками и переломанными мачтами, один с дырой в корпусе, странно, как ещё на плаву держится. На одном из них состряпана палатка из белой парусины. Но людей не обнаружили. Странно, все якоря спущены, хотя глубина здесь под тысячу метров.

Солнце палит нещадно, кажется, что вот–вот начнёт плавиться металл корабля. Бойцы, которых заставили напялить броню и каски, в такой жаре ходят, как варёные. В каютах становится душно. А на огневых точках так вообще печка.

Ближе к вечеру показался небольшой остров по левому борту. Бежевый песок, растительность из пальм, куча коричневых, мохнатых кокосов на берегу и никаких признаков поселений.

До вечера ни один оргалид в радиусе обнаружения не появился. Однако на мостике несколько раз на воде померещились кристаллические спины.

Ночью двинули на малом ходу с затушенными огнями. На воздушное патрулирование заступил я.

Задача не сложная. Пока темно, идти над мачтами корабля метрах в ста, не выше. Следить за радаром, слушать посторонние шумы и подозрительные всплески. А утром уже подняться выше и наблюдать вокруг. В случае проблем условленными сигналами прожектора передавать сообщение наблюдателю в рубке.

Как стемнело, народ на палубе совсем притих, огоньки теперь горели только от самодельных сигарет. Монотонный шум двигателя, всплески от винтов, всё это усыпляло бдительность. В кабине спасал обдув и постоянное отвлечение на волны.

Несколько раз включал прожектора, чтобы осветить. Похоже, какая–то крупная рыбина балуется. Ночное море — зловещее. Даже из–под брони порой бросает в дрожь. К тому же острых ощущений добавляет и то, что вскоре после полёта мне кажется, что лечу сам, а не тянет меня железяка.

Если до полуночи я ещё переносил дежурство спокойно, то к трём утра весь извёлся в полёте на черепашьей скорости.

Когда наступил рассвет, понял, что очень хочу завалиться спать. Слишком большое напряжение с высокой концентрацией выжали меня, как лимон. Но завершить дежурство спокойно не вышло.

В пять утра со стороны южного материка вновь показалась стая тварей в целых пятнадцать особей со шкурой голубого отблеска! Все скоростные и бронированные, с клювами–иглами.