Одновременно с этим от Хангвила в мою грудь уходили тонкие лучи. Потоки той самой неиссякаемой энергии, что прожигали не кожу, а ту вязкую тьму. Часть ее зашипела и рванула наружу, в общую свору. Часть, напротив, судорожно сжалась, сползая глубже — туда, где свет не доставал.

Сомнений не оставалось: кошачий медведь пытался избавить меня от проклятой сферы. Но, к сожалению, в тот самый миг мне было не до этого — я почувствовал, как из меня начала выходить оболочка от Галинакса. Разбитые на сотни осколков четыре с половиной килограмма божественной стали, что будто камни из почек проходили тело насквозь. Резали кости, мясо, вены. Дырявили кожу и падали на пол, практически сразу же утопая в лужах крови.

Стук каждого нового осколка сопровождался вспышкой боли и сообщением об утраченном уровне. Как долго это продолжалось сказать было сложно, однако вскоре я ясно ощутил: что-то важное во мне лопнуло. Словно порвалась нить, удерживающая меня в этой реальности.

Давление падало.

Звуки приглушились.

В глазах потемнело.

Где-то на краю сознания мелькнула ледяная мысль: «Вот сейчас. Если отпущу — пути назад не будет. Только пустота».

Я начал отключаться…

* * *

Далекие неразборчивые крики… чьи-то голые ноги… пухлая ладонь, вливающая мне в рот «зелье Доса»… перекошенное от ужаса лицо Гласа…

— Дыши! — чей-то голос прорезал вату в ушах. — Эо, слышишь! Не сдавайся!

Заранда все еще был рядом со мной. Я видел его урывками — между провалами. Рыжий шар, сияющие глаза, напряженное, почти мучительное выражение его морды. Казалось, он вытягивает из меня нечто такое, что отчаянно не хочет уходить.

— Еще чуть-чуть! — крик шамана прозвучал совсем рядом. — Хангвил, давай!

Я не был уверен, что не схожу с ума, но на долю секунды мне показалось, что я слышу его. Не звонкий писк, не привычное «Уа», а спокойный, уставший голос, звучащий прямо у меня в голове.

«Держись… мой дорогой друг. Прошу, держись…»

Черная лавина внутри дернулась в последний раз. Большая часть рванула к горлу, к порам кожи — туда, где сиял чужой свет. Однако другая — самая упрямая и самая плотная — сжалась в тугой ком прямо за сердцем.

Затем пришла темнота.

И снова свет.

* * *

Я пришел в себя в клановом лазарете ранним утром. Перебинтованный от основания шеи до кончиков пальцев.

Одиночная палата, мирно посапывающий в ногах кошачий медведь, спящий в кресле напротив Эстир. А также возвышающийся по правую руку глава Вергилия и, неожиданно, Галилео.

Оба мрачные. Оба серьезные.

—Приветствую, Владислав Павлов, – коротко склонив голову, темный бог шагнул ближе. —Сейчас я задам тебе три вопроса, от ответов на которые в прямом смысле этого слова зависит твоя жизнь. И дабы не ходить вокруг да около сразу начну. Итак, вопрос первый: почему ты не сказал Августу?