дошедшее до Каза спустя несколько недель в рамках механизма защиты, сработавшего после исчезновения. Оно привело Каза к Эрику, соседу по комнате его брата, единственному, кто понимал правду. В глубине души Каз давно знал, что брат мертв. Не существовало в мире силы, способной помешать его брату связаться с ним на протяжении стольких лет. Именно за ответами Каз и приехал в Мортимер. И той ночью в комнате Салем он их отыскал. Фотография брата после вскрытия. Травмы, перечисленные в отчете. Странная татуировка за ухом, на которую обратила внимание Салем. Неопознанный парень. Его брат. Ласситер. Лаз. Каз и Лаз, две горошины в стручке, две стороны одной монеты, братья навеки. Иметь подозрения и получить подтверждение – две разные вещи. Увидев на доске фотографию брата, снимок его трупа, Каз неожиданно ощутил вспышку гнева. Ярость, из-за которой Каз всегда попадал в неприятности и которую брат просил его держать под контролем, вырвалась наружу. Ему хотелось разорвать доску на части, кричать и вопить, выйти на улицу и убить тех, кто это сделал. Потому что он знал, что брата убили. Лаз ни за что на свете не спрыгнул бы с чертова маяка, по крайней мере, добровольно. Его письмо это подтверждало. Каз вышел на улицу возле кампуса, наблюдая за студентами, снующими туда-сюда, как в обычный будний вечер. Большинство пялились на него, обходя стороной, поскольку о художнике ходили дикие слухи, а гнев на мир, который Каз таил в глазах, мог отпугнуть любого, кто желал с ним заговорить. Он направился к воротам, по привычке осматривая окрестности, и вдруг встал как вкопанный, взглянув в окно кафе. Салем сидела внутри, прямо у окна, с собранными в привычный небрежный пучок волосами, выбившиеся завитки обрамляли ее лицо и шею, очки сидели на ее милом носике, а кардиган плотно облегал тело. На столе перед ней дымилась чашка кофе – с фундуком, потому что Каз знал, что она предпочитает именно его. Каз жадно впитывал глазами ее образ. Он скучал – всего два дня не видел, а будто вечность прошла, ведь раньше встречал ее каждый день. Но остановился он по другой причине. Всему виной был сидящий напротив Салем парень, почти его ровесник, он находился слишком близко к ней, смеялся над словами Салем и вызывал у нее легкую улыбку. Эта улыбка вонзилась в грудь Каза, подобно кинжалам. Они принадлежали ему. Ее улыбки. Ее смех. Ее слезы. Ее стоны. Все. Он понимал, что поступает неразумно, но одна идея, сама мысль о том, что другой мужчина сможет разглядеть ее нежность, выводила Каза из себя. Салем