В первом широком кольце бушевала буря. Она швыряла из стороны в сторону человеческие тела, раздирала на части, разбрасывая внутренности, закручивала винтом, обрывая конечности, сталкивала друг с другом с такой силой, что у несчастных лопалась кожа и ломались кости. Хруст, скрежет, треск сменялись воем ветра и дикими воплями.

Во втором кольце гнили погруженные в бурлящую жижу люди, по ним бродила черная трехголовая тварь. Она наклонялась время от времени и выхватывала из грязи то одну, то другую жертву, лениво жевала, из пастей падали окровавленные ошметки.

Потом было болото, в котором тонули сотни новых жертв. Они пытались выбраться, лезли друг по другу, впивались зубами и ногтями, но снова срывались в трясину.

Открытые могилы, наполненные огнем, исторгали новые вопли и стоны.

Дождь из жидкого пламени насквозь прожигал обнаженные тела. Собирался в ручьи, омывая ступни людей, воющих от боли. Хлестал плечи, головы, ноги жертв, погруженных в скалы, испепелял обугленные бесформенные останки.

Еще глубже — захлебывались в кипящей смоле, жарились в свинцовых одеждах…

Бесконечный водоворот страданий, порождение безумного, извращенного сознания. В какой-то миг я понял, что меня затягивает в него. Я испытывал нестерпимый жар и холод одновременно, тонул, задыхался, меня разрывало на части, выкручивало от боли, ломало кости и вжимало в землю когтями, полосующими спину. Спираль за спиралью, круг за кругом…

Я рванулся прочь из сна, не досмотрев, что скрывается на самом дне, в клубах ледяного воздуха, за гранью рассыпающегося разума.

Проснулся, задыхаясь от чужой боли, отчаяния, ужаса. Сердце колотилось о ребра, по лицу тек пот… или соленая вода океана, в которую я… нет, другие погружались только что. Отдышался, как будто едва поднялся с огромной глубины.

— Прошу прощения, — прозвучал рядом вкрадчивый, знакомый до зубной боли голос. — Не хотел огорчать.

Я резко вскинулся на диване. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и жадно смотрел на меня.

— Морок!

Нежданный гость поднял руки, словно защищаясь от меня, выставил вперед ладони, растопырив пальцы, и я разглядел, что он в перчатках. Дэймос желал мирных переговоров.

— Поговорим?

— Что это?

— Наказание, — произнес он с легкой извиняющейся интонацией, прекрасно поняв, о чем я его спрашиваю. — За вину… Как я его себе представляю.

— Чью вину?

— Человеческую. За проступки, которые люди совершают.

— И кто будет наказывать?

Он многозначительно улыбнулся.

— Тот, кто имеет на это право, тимор… прости, целер, Аметист…

Дэймос отвечал охотно и быстро, всячески демонстрировал стремление удовлетворить мое любопытство, но мои вопросы все равно оставались без ответов. Эта беседа напоминала чистку редкого, экзотического плода — сначала срезать верхний слой, затем лежащий под ним, потом самый нижний. Но сколько движений ножом надо сделать, и как глубоко резать, чтобы добраться до съедобной мякоти, никто не знает.