— Подожди, — бросил я ему, глубоко вдохнул, будя в глубине души негодование, граничащее с гневом, и повернулся.

Впился взглядом в расширенные зрачки оскорбленного мужчины и произнес с величайшим презрением:

— Не хочешь, чтобы к тебе и твоим женщинам приближались, езди на личной машине.

Он увидел в моих глазах ярость и уверенность сильного хищника. Выражение его лица тут же изменилось, став приниженно устрашенным. Он отшатнулся, забормотал извинения и поспешил отвести спутниц подальше от бешеного белого.

Руф посмотрел на меня с непонятным выражением. Похоже, мне удалось озадачить его.

— Ты говоришь на фусху?

— Иногда, — улыбнулся я.

— Где учил?

Я наклонился к нему и шепнул тихо:

— Во сне.

Он понимающе усмехнулся.

— И все же будь осторожнее. Не цепляйся с местными.

— Непременно. Если они не будут цеплять меня.

Очень светлые глаза Руфа стали подозрительно задумчивыми. Похоже, он понял, что со мной ему будет нелегко.

Экспресс остановился. Двери разошлись в стороны. Кроме нас, из вагона никто не вышел.

На платформе, выложенной неизменной разноцветной плиткой с пестрым узором, было совсем немного пассажиров. Я с интересом разглядывал людей, собиравшихся в тот же район агломерации, что и мы. На первый взгляд они напоминали жителей Полиса. Но я видел, что они другие. И дело было даже не в смуглых по-южному лицах, темных глазах и волосах у многих или более коренастом телосложении. Они по-иному смотрели. Настороженно. Опасливо или, наоборот, вызывающе — готовые отразить нападение в любой момент, подозревающие угрозу на каждом шагу. Голоса намеренно приглушенные, бубнящие, иногда прорывающиеся раздраженным женским окриком на детей или гневным мужским бурканьем.

— Оазис Навкратис, — сказал Руф, наблюдавший за мной. — Бывшее древнегреческое поселение, возникло еще до Александрии. Здесь живет большинство белых агломерации.

— Резервация?

Он неодобрительно хмыкнул, видно собираясь возразить, но, поразмыслив, согласился:

— Можно и так сказать.

Единственный работающий эскалатор поднял нас наверх.

Сухая, оглушающая жара шелестела острыми листьями пальм. Растекалась в воздухе белой мглой, в которой тонуло солнце — таяло и размокало, словно кусок сахара. Над асфальтом плавился зной. Разноуровневые коробки домов, возведенные без всякой системы, поднимали в небо столбы недостроенных этажей. Стрела минарета грозила серым бетонным пальцем с высоты. Под ногами хрустело битое стекло и растекались ржавые пятна.

Руф заметил мой взгляд, устремленный на торчащие из верхних этажей арматуру и бетонные столбы.

— Строительные компании экономят, — сказал он, направляясь к стоянке, где жарились под солнцем ряды запыленных машин.