Подъездная дверь хлопнула. Я бегу на балкон, чтобы убедиться, что Алла ушла. Алла грустно так идёт, какие-то цветочки вокруг неё орнаментом, впереди общежитие. Позвать бы её, пожалеть бы, ведь умерла же мамочка, но мы стреляем Аллой из рогатки — пусть летит подальше, хуже грыжи! Юрочка, включай телевизор!
Замочную скважину с тех пор затыкали бородатым куском медицинской ваты.
Алла почти не попадалась нам на глаза, только если издалека (Вон Алла! Где? Быстрее, быстрее!), а потом и вообще куда-то её отнесло (попала под сокращение, переехала, ветер). Про тридцать рублей — не помню.
Я встретил Аллу спустя годы (долгое «о») после бабушкиной (набираем воздух) смерти.
Мир стоял и рухнул, построили город Москву, проложили метрополитен, а тут — Алла, каменная статуя, музейный экспонат. Алла, конечно, постарела и повисла, но всё так же улыбалась, всё так же чернела глазами.
— Как бабушка? — спросила Алла, пришелица.
Господи, она не знает, удивился я. Уже столько лет, что я привык и еду на велосипеде, и солнечно, и всюду бабушка спокойно, ожидаемо мертва. И только вот у Аллы, в Аллиных этих платочках, бабушка, оказывается, ещё жива, ещё жива красивая Галя из автоприборовской больницы.
На этом и остановимся.
I
И вот наконец па-па-ра-па-па-па-ра мы едем в Киров, со всех вокзалов поезда уходят в дальние края. Поезд весь год пульсировал где-то рядом, за садами, за лесом, за школой милиции, я умею очень похоже изображать его звуками — чу-чух-чу-чух, ту-дух, ту-дух. Иногда долгий масляный гудок расталкивал тихую темноту, он что-то значил, но что именно — я не мог разгадать. А теперь на поезде поедем мы. Наступил мамин отпуск, первая неделя была наполнена стиркой, уборкой в антресолях и на шкафу, рассаживанием цветов, покупкой подарков с собой, а потом на две недели — едем. Купить билеты заранее на проходящий поезд было нельзя, и мама выбирала день отъезда так, чтобы вдали от выходных: тогда был шанс, что билеты останутся. Несколько раз — перед юбилеем или похоронами, когда ехать нужно было срочно, приходилось платить проводникам и ехать в их купе, среди мешков с постельным бельём, вдвоём на одной полке — тесно, жарко, крахмально. По купленным билетам можно было замерять степень удачи: билетов нет; билеты есть, но только верхние боковые; есть хотя бы одно нижнее место; два нижних места не было никогда. Считалось, что кассирша стремится придержать хорошие места, чтобы сперва продать похуже или подороже, поэтому была разработана особая система задавать вопросы: есть ли два плацкарта рядом, одно нижнее, не у туалета? Пока мы стоим в очереди, я рассматриваю большое расписание поездов, выложенное из белых пластинок с названиями и цифрами. Один поезд вызывал особую симпатию своим непритворным именем — «Лена», как наша соседка, хоть мама и объясняла мне, что это река. Ещё речные: «Кама», «Вятка», «Енисей», у каждого (я знал) свой цвет вагонов. Я научился расшифровывать в расписании пометки «по чет» и «по нечет» — это значит, что поезд как будто из принципиальности приезжает не каждый день, а только по чётным (делим на два) и нечётным (не делим) дням: Москва — Новый Уренгой, и С. Петербург (заметно новая табличка) — Ижевск, на эти поезда я был немного обижен: неужели трудно каждый день? Раньше мы ездили вчетвером (родители и мы с братом), квартира пустовала, бабушка приходила поливать цветы. Сейчас мы едем только вдвоём, я и мама, отцу надоело, Денис вырос, поступил в колледж, сдаёт сессию. Наконец мама отходит с билетами, по лицу видно, что удалось. Что там? Боковое верхнее и нижнее. Рядом? Слава богу, рядом, отвечает мама. Это значит, что столик только наш, только наше окно, можно долго, не ложась, ехать, прижавшись лбом — я торжествую. Час, не меньше, мы проводим на вокзале,