вспоминает, как говорил дед Яков: «Когда собаке нечего делать, она себе там лижет». Я не могу выбрать между двумя вариантами, подходящими для словатам , но всё равно смешно, и дед Яков кажется мне остроумным, вспоминается его фотография, а бабушка на своё рождение ездила в больницу, отвезла им рыбный пирог, Андрей Аркадьевич, который был заведующим при бабушке, умер, приезжал к бабушке в гости Борисыч, дедов друг, привёз щуку, пообедал, водки, конечно, выпил. Ложитесь полежать после поезда, предлагает бабушка, а я пока в магазин схожу за молоком и поставлю пирог. Только пропикало девять утра по радио, так что пару часов вполне можно подремать, и мы с мамой соглашаемся (ехала старуха вот напротив и, представляешь, всю ночь храпела), идём в нашу угловую комнату и, не расстилая постели, ложимся — мама на кровати у стены, я на диване у книжных полок. Показывается потолок, высокий, с лепниной, с трещиной. Мама читает любовный роман, начатый в поезде, а я думаю, что я ни за что не засну и смотрю на корешки книг, павлинье перо лежит поверх Некрасова, затёртые мужские тома Джека Лондона. Я спрашиваю маму, что ей нравилось читать из этих книг больше всего, и она отвечает, что тогда все читали «Сагу о Форсайтах» Голсуорси, и я решаю начать читать её. Лучше бы поспал, Юрочка, говорит мама, а мне не хочется, и когда мама откладывает книгу и закрывает глаза, я в первом же, самом потёртом томе нахожу «Сагу о Форсайтах» и открываю её, пахнет старой книгой и пылью, длинная, скучным мелким шрифтом вступительная статья, я пролистываю её, начинаю читать, но не могу одолеть и абзаца, под окнами проезжает машина, ветерком слегка качнуло форточку, открытую наружу, дополнительно привязанную к раме, чтобы удобнее было закрывать и чтобы форточка не вылетела в случае сильного ветра, на подоконниках цветёт олеандр. Я слышу, как хлопнула входная дверь, как умер дядя Юра, это бабушка пошла в магазин. Мне вдруг приятно закрыть глаза, и я засыпаю.
III
III
Квартира на Октябрьском проспекте большая, и, когда просыпаешься, непонятно, есть ли кто-то дома. Мы в Кирове почти неделю, я лежу, смотрю на потолок, привычно треснувший, от светильника к стене бежит большая глубокая трещина, впуская в себя небольшие притоки. Стены во всей квартире без обоев, давно крашенные, в маленькой комнате — в бледно-жёлтый. У батареи на уровне головы — победный отпечаток ступни: это моя двоюродная сестра из Ленинграда, Любка, выиграла соревнование, кто выше всех задерёт ногу и поставит отпечаток, под ним толпятся ноги проигравших пяти внуков. Я иду на кухню, замечаю, что у бабушки в спальне раскрыт балкон, и с улицы доносится яркий троллейбусный звон. На кухонном столе вижу торопливую, без знаков препинания, записку маминым круглым почерком:Ушли в сад поливать завтракай сыр колбаса в холодильнике . Раз в неделю, субботним утром, с девяти до одиннадцати, в саду дают воду, это пропустить нельзя, потому что нужно всё полить и набрать бочки, вёдра, пластиковые бутылки, которые бабушка, не поднимая особенных тяжестей, сможет разносить по грядкам. Поэтому мама с бабушкой ушли и сейчас, наверное, поливают, снимают плёнку с кабачков и огурцов, заглядывают, согнувшись, в теплицу к перцам, занимаются всем размеренным, влажным, тихим. А я — сам по себе.