Магический конструкт разрушил не я — просто бы не успел. Да и сил бы не хватило.

Тогда кто?

— Я присоединяюсь к объявленной войне — и встаю на сторону Вяземского, — торжественно строго пробасил кто-то за нашими спинами.

Мы одновременно обернулись. И так же одновременно воскликнули:

— Бартынов!

Это действительно был он, строго одетый, подтянутый. Многонедельное пьянство отпечаталось на его лице в виде красных глаз и припухлостей. Но эти глаза были полны решимости, и будь я проклят, если бы согласился сейчас пройти против него.

Бартынов потерял все, он начал свое падение вниз после смерти сына. И я видел это. Вместе со случившейся трагедией он также потерял смысл к существованию.

Сегодня же — и я это вновь видел, — он обрел новый смысл.

— Я буду воевать, — повторил Бартынов, создавая в воздухе страшное заклятие — Спираль Сокола.

— Зачем тебе это нужно? — злобно прошипел Герцен, отойдя от замешательства.

— Хочу закончить то, что не доделал, — Бартынов показал на единственный глаз Григория. — Я вырву и его, как тогда, в подвале, а потом скормлю собакам. Вместе с твоим языком. Вполне себе нормальная цель. Как считаешь?

— Ты потеряешь место в палате! — взвизгнул Герцен. — Мы сделаем так, что ты вылетишь от туда быстрее пробки шампанского. У нас теперь длинные руки. Лучше не лезь в это!

Бартынов рассмеялся.

Мне тоже стало смешно. Я понимал — он уже нечего не боится, потому что не держится за этот бренный мир. И пугать его сейчас чем-то — просто бессмысленно.

В своей страшной трагедии он обрел столь же страшную философию, внезапно и случайно.

Жизнь — есть боль и страдание.

Желание обладать невечным приносят их.

Отказавшись от этого желания лишь можно обрести вечное.

И Бартынов принял это. Ему уже не было важно ничто — ни статус, ни деньги, ни власть. Зачем? Власть изменчива, деньги — ничто.

И лишь война была способна на время скрасить стремительный полет в вечное.

Я увидел все это в его глазах. Увидел — и мне стало страшно.

Бартынов принял смерть, и даже желал увидеть ее — поэтому, наверное, пришел сюда, — чтобы встретиться в другом мире со своим сыном.

— Не лезь, это наши дела! — вновь прошипел сквозь зубы Герцен, косясь на Спираль Сокола — магический конструкт рос и укреплялся.

— Уже не ваши, — буднично-спокойно ответил Бартынов.

И обрушил заклятие на Герцена.

Защита родов затрещала. Я видел ту страшную мощь, с какой лопнули ремни, стягивающие связи. Казалось, такой силой можно легко уничтожить целую гору.

Герцена швырнуло в сторону.

Но не убило.

Я сообразил, что связь с мегалитом продолжала его поддерживать и подпитывать. И потому, сквозь дикую слепящую боль поднялся и соорудил конструкт — единственный из того, что сейчас мог.