— Перегарище еще, — добавил я. Представляю как тут в кабинете адово воняет.

— Перегарище твой — самое незначительное из всего этого безобразия. И как ты до такого докатился, Федор Алексеевич.

— У меня дома Ольхович, — буркнул я, вспоминая, как вчера чуть не прибил этого засранца.

Пришёл домой. И Борис мне:

— О, философ, ты че такой перекошенный?

Охуеть! Я весь день за ним разгребал, а он не только не соизволил набрать мне, более того у меня дома чилит! И девица, сошедшая с полотен Кустодиева или Маковского — настоящая русская красавица. Кровь и молоко. Русь-матушка, только колосьев не хватает и сарафана.

Откуда он такую взял?

Пригляделся к ней и, твою ж мать, это про эту мне черт Гандоновича загонял? Это вот эту Ольха утащил с тусы? У них там что за этника была?

Пиздец, товарисчи.

Еле сдержался, чтобы не сцепиться с этим муднем — нам нельзя, мы с ним оба долбанутые, если цепляемся, то до жести всегда доходит, так что пиздец. Тут подзатыльниками не обходилось никогда.

Ольха всегда был упоротый и в жопе ежей выводок. Я за ним с детства присматриваю, и вот ему леща залепить было вообще не вариант, потому что он никогда в долгу не оставался — и это меня еще упертым называют. Вот он — баранище отборный.

Мы с ним так и познакомились — на старшаков полез. Они его уделали в ничто, а он все равно вставал и пер на них. Я смотрел, смотрел — думаю завалят пацаненка нах. Ну, и вмешался. Мне тогда уже нельзя было навалять так просто, хотя попытались, но поняли, что дело херовое и пообещав навалять как-нить обязательно свалили. А я этого засранца за шкирбан и домой, а он же еще упирался, царапался, даже кусаться пытался, типа отпусти, я их всех порву.

Так и повелось. На меня он тоже лез за милую душу, но у меня дело такое — я хладнокровию в драке научился только на службе. До того — у меня забрало опускалось и все, считай хана. Всему живому. Нас с этим засранцем, если мы вдвоем были против всех, толпой в десяток человек не могли взять, отвечаю. Отмороженные на всю голову. Как только до такого возраста дожили? Хер знает.

Я удила закусил, он мне красавицу эту свою представил: «Мирослава»... ебааааать! Славушка! Мировая… А табло у Борисыча такое при этом — типа полезешь, прибью, не гляну!

Не, мне эта его девица не сдалась, хотя правда родная такая, домашняя, уютная. Коса эта… глазки голубые.

Присмотрелся к ней, она на меня так глянула и ой-ей! Не хера себе Ольха отхватил! Едва сдержался, чтобы не заржать.

Развернулся и решил свалить, пока в себе еще нахожусь.

— Федь, бля, у меня засада, брат! — Борис поймал меня уже возле дверей.