Пилад, лучший и самый верный товарищ встал рядом. Они все это время вместе, и не раз спасали друг другу жизнь.

— Ты прав, — Орест провел рукой по заросшему густой бородой лицу. Он уже и в этом походил на иллирийцев, приняв их обычай.

Полуголые воины построились в глубокую колонну и двинулись вперед. Непривычное зрелище царапнуло взгляд Ореста. Его воины, как и Микенские раньше, шли, выставив копья перед собой. Эти же плотно укрылись щитами, а длинные копья подняли над головой.

— Ишь ты! — удивился и Пилад тоже. — Глянь, они щит на щит кладут. Щелей вообще нет.

— Да вижу я, — сквозь зубы ответил Орест, с тоской наблюдая, как первый ряд его воинов упал на землю, как скошенная трава. У них-то строй был куда жиже, чем у беотийцев, фокидцев и локров, наученных биться неизвестно кем.

— Царя Энея наука, — Пилад опередил его догадку ровно на один удар сердца. — Не бились так раньше в этих землях. Я бы знал. Мы ж соседи с ними.

— Угу! — согласно ответил Орест, беззвучно шевеля губами. Он считал. — Плохой размен. Очень плохой, брат!

Глубокий строй воинов, стоявших в проходе словно скала, перемалывал его пехоту с разгромным счетом. Хруст сломанных копий, вопли раненых и предсмертные стоны слились в один сплошной гул. Фиванцы разили поверх щитов, целя в лицо, шею и плечи, а иллирийцы-яподы, пытаясь делать так же, открывались и тут же получали удар от соседнего воина. Совсем не от того, с кем только что бились. И это было подло. Задние ряды давили на передние, бросая их на вражеские копья. И бывало так, что мертвые люди стояли, будучи не в силах упасть. Они прижимались к чужим щитам, а эти щиты тоже держали мертвые люди.

Битва в тесноте развалилась через какое-то время. Драться дальше было невозможно. Все пространство между двумя отрядами оказалось завалено телами. И размен получился сильно не в пользу пришельцев. На семь-восемь полуголых тел в козьей безрукавке и кожаных обмотках на голенях — одно тело в бронзовом шлеме и льняном доспехе.

Орест взял в руки охапку веток и бесстрашно пошел на строй фиванцев, спокойно смотревших на него через прорези шлемов.

— Мы заберем тела своих воинов, похороним и уйдем, — сказал он. — Клянусь богом Диво, которого почитаю. Мы больше не воюем.

* * *

Я отложил письмо и глубоко задумался. Налетели, ударили, ушли. Разведка боем. Я ведь прекрасно знаю, что пестрая орда, собравшаяся из фракийских и иллирийских племен, тронулась со своих мест. И что, скорее всего, отдельные отряды уже пришли в Этолию и Акарнанию. Только оттуда у меня сведений нет. Дикие места, дикие люди, промышляющие пиратством и набегами. Мне нет до них никакого дела. Плохо только то, что если пришельцы осядут там, то до Пелопоннеса рукой подать. Нужно просто переплыть Коринфский пролив. И Итака с Кефалонией тоже видны с этолийского берега невооруженным глазом.