— А я тебя, — тихонько ответила она.

Наступила райская тишина, и чудесное разрешение вопроса портило лишь то, что у неапгрейженного человека предательски ныла шея и устало ворчала спина.

— Сделай, пожалуйста, кресло, — попросил детектив.

Технобогиня безмолвно подчинилась: край того, что казалось подолом её тоги, вытянулся вбок, и в паре метров из воды выросло удобное силовое кресло, которое налилось цветом и покрылось приятным на ощупь тёмно-синим ворсом.

Одиссей уселся туда и посадил Ану на колени, почти держа её в руках. Он прекрасно понимал, сколько она перенесла за последние сутки — даже больше, чем обычно на борту «Мусорога», где плотность событий традиционно зашкаливала за верхнюю отметку шкалы Хаггарда-Стивенсона… или это была шкала Берроуза-Сабатини? Детектив уже и не помнил, но в данном случае от перемены имён слагаемых суть не менялась.

Ана перенесла удивление, подступающее счастье, шок, надежду, ШОК, опустошение, гнев и ярость, смирение, борьбу, борьбу, борьбу, смерть, откат назад, самую напряжённую борьбу, опасный хаос, затем победу и полную откровенность, а теперь, наконец-то, первый поцелуй с Фоксом, которого она ждала много лет. Всё это за примерно сутки. Есть отчего потерять голову и временно ослабнуть ногам.

Ане было очень хорошо в его руках, она наконец нашла успокоение, закрыла глаза, шмыгнула носом и утопила лицо в пушистом свитере. Кроме признания, ни единого звука не сорвалось с её губ с момента поцелуя, и это означало, что ядовитый поток негодования и отчаяния, терзавший её, пересох.

Наступила тишина, и в этой тишине наконец заговорила Афина.

— Прости меня, — сказала она смиренно. — И ты, Одиссей. Я поступила странно и предательски. Но раз сегодня самый честный скандал в истории… я расскажу, как это было с моей стороны.

Принцесса открыла глаза и села, прижавшись к Фоксу, кивнула.

— Наверное, сложно понять это как базис, но я и есть Ана. Это я влюбилась в межпланетного детектива с его странным методом и смешным упрямством. Не «тоже» и не «как ты», а просто — я. Это я прочитала от корки до корки, по многу раз каждую из книжек о его похождениях и блестяще раскрытых делах.

«Книжек? — едва не поперхнулся Одиссей. — Каких-таких книжек?» Разумеется, он промолчал — как бы неожиданно и интригующе ни звучало признание богини, оно было не важным в сравнении с исповедью, на которую даже ей, такой вознёсшейся, было нелегко решиться.

— Я много лет мечтала о встрече. А когда вознеслась, всё человеческое во мне сдвинулось и дополнилось… многим другим, но никуда не исчезло. При этом мы неразрывно связаны, и всё, что ты испытала, я пережила вместе с тобой. Когда ты боялась смерти, то даже зная, что происходит и почему ты повсюду видишь зловещие знамения, я всё равно прожила весь твой страх и тоску. Одиночество в центре множества подданных, страх в самом сердце империи…