— Хозяйка не проснется, пока ее держит в дреме другой подручный планетника, — сказал Семен Ильич. — За шум не беспокойтесь. С вами тут цельный подполковник, ежели нагрянет кто с проверкой.

Я зажег на ладони язычок истинного пламени. Комната преобразилась. На белые стенах и потолке проступили уродливые пятна черной плесени, на полу пузырилась бурая вязкая жидкость. Оба зеркала истекали тьмой и мерзостью, поганым чавкающим мраком.

За гранью реального слуха я слышал шипение, полное ненависти. Поверх накладывался еле различимый перезвон подвесок. И бульканье несуществующих пузырей. И шорохи, будто не плесень расползалась по стенам, а тысячи крохотных насекомых.

Только люстра осталась прежней, да круг на потолке ровнехонько по размерам светильника белел. Свет, пусть и искусственный, отринул тьму?

Огонек колыхнулся вправо, затем влево, замер, тревожно подрагивая. Где тьма, где отражение? Какое из зеркал вместило в себя древнее зло? То, что впитывало кровавую жертву или то, что наблюдало?

Это не рулетка, где при неверной ставке теряются лишь фишки. Да и при игре «по шансам» шарик может выпасть на зеро, и тогда все «чет-нечет», «красное-черное», колонки и дюжины — все эти ставки проигрывают. «Ноль, зеленое», — против устоявшихся правил называет зеро Шпала.

Или-или не обязательно. Оба зеркала могут быть тем, ради чего мы здесь.

Я бросил взгляд на спящую. Она не особенно изменилась, разве что как-то… поблекла. Осколок поглотил ее разум, а что случилось с душой? Ее вытеснили наружу, она сбежала, не выдержав творимых телом ужасов? Или же теплится где-то внутри «куклы»?

Не о том думаю. Нужно жечь, бить по тьме, пока та бездействует. Только определиться сначала с направлением удара. Рук у меня две, разжечь два огонька мне под силу, а вот смогу ли я раздуть истинный огонь так мощно, чтобы оба зеркала разом ожечь?

Прежде с этой ипостасью — первоосновой огневого дара — у меня не продвигалось взаимодействие. Воплотить, проявить чью-то суть, получалось. А заставить разгореться сильнее — нет.

Что, если не заставлять огонь, а быть им?

Я-огонь уже проходился по скверне поганой, пусть и во сне. Я помню это чувство. Помню, как выплескивались в темные оконные проемы пламенные ало-черные крылья.

— Семен Ильич, вам лучше выйти, — глухо произнес. — И женщину вынести.

Голос звучал, как чужой.

— Все так плохо? — подобрался подполковник. — Или не получается определить?

— Оба. Ответа. Да.

Губы шевелятся с трудом. Возможно, это потому, что огонь не имеет рта.

Рыков, чеканя шаг, покидает комнату.

— Спящая? — говорить все труднее.