— Кому-то в верхах такая вера стала, как кость в горле, — продолжал отец семейства, проигнорировав хмыканья гостей. — Ну, или какие еще там имелись соображения, чего не знаю, того не знаю. Часовню взорвали. Источник засыпали, прошлись трактором.

Тут рассказчик посмурнел, взял паузу. Отломил большой кус от пирога, хлебнул чаю (с душицей и мятой, так нам эту вкуснятину описала Людмила). Мы с пониманием не встревали, сами работали челюстями.

— Сам я тогда мелкий был, под стол пешком ходил, — мужик стукнул костяшками пальцев по скатерти, покрывающей обеденный стол. — Но даже я помню, что никто не хотел браться за исполнение. Рьяный тракторист и парторг, да еще сам председатель колхоза, которому наказ сверху пришел, вот все, кто в том деле участвовал. И все трое за полгода после отошли, причем каждый из них — нехорошей смертью.

Матвей снова прервался, долил себе чайку. Покачал головой, продолжил.

— Тракторист повесился. До петли он говорил, что каждую-де ночь во сне видит длиннорукую девочку, и та ему ниточку вокруг шеи обвивает. Другой утонул, да чуть ли не в луже, какую воробей перебежит, пузо не замочит. А третьего убило молнией. Вам, городским, не прочувствовать, это в малом поселении на полста-сто дворов, когда средь бела дня молния бьет в человека, всякого пронимает.

Надо будет у Чеслава спросить, не его ли проделки?

— Худо стало потом. Люди стали уезжать, не сказать — сбегать, — Матвей почему-то уставился на свои руки. — Деревня почти обезлюдела, только в дачный период оживает. Мы, вот, последний год здесь станем зимовать. Тоже в город переберемся. Детям для учебы оно лучше, только хозяйство оставлять жалко, конечно.

— Может, и на лето не будем приезжать, — понуро добавил Ваня. — И все из-за Милки.

— Ну-ка цыц! — цокнул языком Матвей. — Тебе в институт поступать, не ей. А она…

Мужик махнул рукой. Людмила молча поднялась и вышла из-за стола.

— Как Полкан будет в городе, а? — не унимался старший сын. — Он же не городской пес…

— Выгуливать будете почаще, по очереди, — отрезал Матвей. — Доел? Так помоги матери. Тошка, Машка, туда же.

Когда за младшими закрылась дверь, хозяин дома вгляделся пытливо, сначала в меня, затем в Шпалу, будто видя впервые. Словно взвешивая, стоит ли ждать от нас помощи, или же мы два заезжих пустобреха, ни на что не способных, кроме как щи хлебать. Удивительно: никогда не считал себя чтецом душевных порывов, но тут буквально на лице и в глазах все мысли были прописаны.

— Старшим я имена давал, — наконец заговорил — куда глуше прежнего — Матвей. — Простые и понятные: Ванька, Антошка и Машка, без всяких там загогулин. А четвертую, младшенькую, Людка вытребовала, чтобы Милой назвали. Прям в слезы ударилась, Мила она — и все тут. Я ж не тиран какой, уперлось жене это имечко, пусть ей.