— За тысячу часов, — прикрыв глаза, проговорил Филарет. — Это жестоко, страшно и слишком… откровенно. Люди не должны такое видеть, иначе сердца их ожесточатся и покроются каменной коркой.

— Они всего лишь узнают правду, — пожав плечами, сказал я.

— В первый раз это будет словно гром средь ясного неба. Волнения, возможно, даже выведут людей на улицы. Заставят их проявить самое нехорошее, первобытное, что в них есть. Эта ярость сметет как виновных, так и случайных людей, — задумчиво проговорил патриарх. — Ты добьешься своей цели, но сделает ли это мир лучше?

— Они угрожают всей империи, — упрямо сказал я. — Если этого мало, как насчет простого чувства справедливости и добра? Они торгуют детьми, снабжают оружием террористов и сепаратистов, прямо убивают и калечат людей. Этого мало?

— Для бессудной расправы — да! — жестко ответил Филарет, но тут же попробовал смягчить тон. — Для самосуда любого оправдания мало. А это именно он. Даже если ты прямо не призываешь людей к выходу на улицы и расправе над врачами и Меньшиковыми, люди сделают именно это. А после перекинутся и на других аристократов, на всех, кто, по их мнению, может быть причастен.

— Сложно говорить о справедливости и тем более о суде, когда орден пользуется неприкосновенностью. Даже точно зная, что они организуют государственный переворот и нападение на правительство, мы ничего не можем с ними поделать в рамках закона, — мрачно сказал я. — А люди — могут.

— Люди… ты хочешь превратить их в разъяренную толпу, а это уже совсем не люди. Это стадо, которым очень тяжело управлять, — ответил Филарет. — А последствия… они могут оказаться куда разрушительной, чем ты себе представляешь. И все равно это тебя не остановит, верно?

— Верно, — кивнул я. — Мы делаем правое дело.

— Как я и сказал, великое зло всегда совершается во имя добра и справедливости, — укоризненно вздохнул патриарх, снова посмотрев на планшет. — Юность иногда так категорична, что с ней сложно спорить.

— Так и не спорьте, ваше святейшество. Лучше подскажите, как поступить, чтобы снизить возможное количество жертв, и чтобы народ не разорвало на несколько лагерей, — настойчиво проговорил я. — У нас есть время и возможность согласовать выход некоторых материалов. Но то, что они выйдут, я могу гарантировать. Орден Асклепия — опухоль, которая притворяется одним из органов государства.

— Я не дам тебе благословление на это деяние, — хмуро ответил Филарет. — Но ты ведь его и не спрашиваешь…

— Верно. Считаю, что проще спросить извинения, чем разрешения, — улыбнувшись, ответил я. — Наше дело правое.