— Многовато для юноши, и капля в море для государя, — покачал головой Филарет. — Я отпускаю тебе этот грех, ведь ты творил его для защиты себя и государства.

— Все верно, ваше святейшество, — кивнул я. — Никогда не стремился убивать первым и не испытываю от этого удовольствия. Даже если это сделано хорошо.

— Славно. Что насчет второй заповеди — не укради? — посмотрел на меня патриарх. — Случалось ли тебе брать чужое, Александр?

— Случалось, святой отец. Я крал в приюте и забирал силой во время войны. Даже мой флагман, фрегат «Гнев империи», кто-то обязательно скажет, что я украл его у англичан и османов, — ответил я, заставив патриарха нахмурится вновь.

— Взятое в бою не кража, а военная добыча. А если во имя господа — то и вовсе благое дело, — наконец ответил Филарет. — Ты забирал ради выживания, а не для самоудовлетворения. Я отпускаю тебе этот грех. Что с прелюбодеянием?

— У меня есть девушка, которую я… люблю, — проговорил я и почувствовал, какие простые и правильные это слова. — Мы не женаты, и вряд ли сможем. Но она прошла со мной через многие горести, печали и трудности, не отступая от меня ни на шаг.

— Хм. И все же ты решил жениться на княжне Морозовой, — проговорил патриарх. — Раньше я бы сказал, что это великий грех. Но тут я сам виноват, и этот грех тебе отпускаю. А чтобы более, сын мой, ты меня не смущал, я просто буду называть тебе грех, и, если чувствуешь его за собой, говори «грешен», и я тебе его отпущу…

Ну, что сказать, есть такое выражение «виновен по всем пунктам», но то ли патриарх попался понимающий, то ли его достало перечисление и первых трех пунктов, но с покаянием и отпущением грехов мы закончили довольно быстро. После этого меня причастили, дали попить винца и съесть хлеба, а после отвели в небольшую коморку, находящуюся у главного зала.

Через небольшие щели в дверях я сумел разглядеть стоящих в зале гостей и священнослужителей. Набилась настоящая толпа. С облегчением я обнаружил обоих Суворовых и Багратионов. Даже Василия, стоящего у самого выхода. А вот княжны Ляпинской нигде не было видно. Может, не пожелали ее видеть на торжественном мероприятии, а может, она просто не успела добраться после звонка распорядителя.

— Дети мои, — начал речь Филарет, взойдя на кафедру. В своем золотом убранстве он выглядел чуть ли не более величественно и богато, чем Петр. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы совершить святое таинство. И это не простые слова, ведь каждый из вас знает, что говорить о произошедшем нельзя, пусть это и прозвучит грубо, но это тайна не только мирская, но и духовная.