— Да кури здесь, че попрешься-то на холод? — крикнул кто-то в спину.

— Да воздухом подышу! — буркнул он, толкнул дверь, и с удовольствием подставил лицо холодному ветру.

Выйдя на улицу, Захар прошел немного и уселся на лавочку под навесом, устроенным возле большого барака. Повозился, устраиваясь поудобнее, пошарил по карманам в поисках курева. Достал сигарету. Чвиркнула спичка, осветив на миг лицо, пересеченное морщинами. Затянувшись, Захар откинулся на спинку лавочки и выпустил густую струю дыма.

Хлопнула дверь, заскрипел снег под унтами. Крапленый пристроился рядом, отмахнулся от предложенной сигареты, достал кисет, бумагу и стал скручивать самокрутку.

Некоторое время они сидели и молча курили.

Тишину нарушил Захар:

— Много лет назад мне казалось, что жизнь моя удалась. Квартира. Машина. Учеба. Учился резать, сшивать, с того света вытягивать. Нравилось. А потом — повернулось все. Круто повернулось. Да ты и сам знаешь. Оп — и на нарах, в СИЗО. Оп — и в поезде, на севера. Барак, лютые рыла. Ничего, прижился вроде. Нормально. Вон, Волнорез не даст соврать.

Крапленый, прищурившись, внимательно смотрел на Захара, не перебивая и попыхивая самокруткой.

— Вышел. Опять хорошо. Свобода. Вот только быстро понял, что людей видеть не хочу. Ушел в лес. Тихо. Одиноко. Спокойно. А потом я Аню встретил.

При этих словах правый кулак бывшего лесника сжался. Крепко, до отчетливого хруста.

— И тоже хорошо все стало. Вообще. Как в сказке. Даже, когда бахнуло, не особо поменялось что-то. Ну, стал я не покупать, а просто брать вещи нужные в городке, да у зайца на столе ног больше стало. Даже плюс, ептыть. А потом…

Бывший лесник тяжело вздохнул.

— А потом, Крапленый, я встретил твоих людей. Вернее, они на меня наткнулись. На дом мой. И не стало у меня ни жены, ни дочки.

Захар поднял голову и пристально посмотрел на пахана. И того проняло. Столько боли, злости и ненависти плескалось в глубине глаз этого здорового мужика, похожего на медведя. Крапленый вздрогнул и рефлекторно подался назад.

— Я же не сразу к вам притопал, — продолжил Захар. — Я сначала на холме повалялся, смотрел на вас. И думал, как бы вас всех убить сподручнее. А потом плюнул — и решил: да будь, что будет! Встал и пошел. Я в последнее время почему-то часто так поступаю. И когда понял, кто вы, что вы и что именно из вашей кодлы те твари были, которые без семьи меня оставили, решил сначала… Да я вижу, понял ты, что я решил. Успокойся, не лезь к поясу. Что там у тебя? Нож? Не дергайся. Так вот. Посмотрел я на вас и понял: меняются люди. И то, как вы быт наладили, и то, что старатели не в рабстве у вас — все говорит про то, что смог ты зверя в себе на привязь посадить, Крапленый. А мой вот — вырвался. Все, кого повстречал я с самой Срани, — все изменились. Кроме ушлепка того вашего, который без головы остался. И тяжело мне смотреть на все это, Крапленый. Тяжело и страшно. Потому что сейчас со всех маски послетали. Кто был гнидой, да прятался — наружу выпустил сущность свою. И наоборот. А страшно мне от того, что я никогда ни злым, ни плохим особо не был. А как все это началось — будто и не я это. Настолько мне все равно стало. Я, Крапленый, за это время народу, наверное, больше, чем ты за всю жизнь, перевалил. И — никакого сожаления, никаких мук совести. И умом я понимаю, что по-другому — никак, что сейчас, если в одиночку — зверем быть надо, чтоб выжить, а толпой если — так еще и самым зубастым. Но все равно не по себе как-то.