и слушала, как за стеной кто-то включает и выключает воду в трубах до самого утра. Из окна, если встать на цыпочки, был виден кусочек неба над соседней крышей — редкая роскошь в этом районе, где дома лепились друг к другу без просветов. По вечерам я разглядывала этот кусочек неба, пока Кира засыпала, и старалась ни о чём таком не думать — просто смотрела, ничего не вспоминая специально. Мысли о прошлом здесь были роскошью не по карману, как отдельная комната, как еда без счёта в уме. По вечерам, уложив дочь, я садилась на пол у окна и плакала — коротко, без причитаний вслух, чтобы не разбудить её снова. Плакала не столько от клопов и не столько от Марины, сколько от арифметики: триста долларов, минус комната, минус еда, минус то, что откладывала на случай болезни Киры, — оставалось так мало, что улучшение казалось делом далёким, почти абстрактным, вроде разговора о жизни на другой планете. Иногда, лёжа без сна, я вспоминала стеклянные двери отеля, где меня взяли на работу, — своё отражение в них, стройное, уверенное, — и не понимала, как это отражение уживается с этой комнатой, с этими укусами, с этими тремя шагами от кровати до двери. Наверное, красота и правда открывает двери. Просто за некоторыми дверями оказывается вот это. Засыпала я обычно позже Киры, уже без слёз, уставившись в трещину на потолке, будто разглядывая там ответ на вопрос, сколько ещё вечеров пройдёт до того, как арифметика наконец сойдётся в мою пользу. Ответа трещина не давала. Только сыпалась мелкой пылью, если слишком долго на неё смотреть. Но утром я снова гладила спецовку, стягивала волосы в хвост и шла на смену — с тряпкой, ведром на колёсиках и лицом, обращённым к плитке под ногами. Глава 6. Глава 6 Соседка слегла с температурой ещё в субботу вечером — предупредила запиской под дверь, коряво выведенной по-русски: «не могу, извини, к врачу». Больше оставить Киру было решительно не с кем: мама далеко, местных знакомых у меня — одна эта соседка, да ещё пара горничных из смены, самим бы им кто помог. В понедельник утром я стояла над спящей дочерью и понимала: либо беру её с собой, либо не выхожу на смену вовсе, а прогул в первую же неделю Марина точно не простит. Обзвонила по памяти всех, кого могла, — единственный номер, кроме соседки, принадлежал управляющей отеля, а звонить ей с просьбой о выходном в первую неделю означало подписать себе увольнение без единого лишнего слова. Оставался один вариант, безумный, но единственный: взять дочь с собой и спрятать. Взяла Киру за руку, сунула