карандашей. Гордость, что держала меня прямой столько лет, куда-то делась в один момент — осталась только холодная плитка под коленями и дочь за спиной — терять её я не собиралась. — Прошу тебя. — Голос дрожал, но остановиться я уже не могла. — Мне действительно не с кем оставить дочь сегодня. Соседка заболела, больше никого нет. Уволишь — мы обе останемся без крыши через месяц, буквально. Дай один день. Один. Она тихая, она умеет сидеть тихо, честное слово. Марина смотрела сверху вниз, скрестив руки, и на её лице читалось нечто среднее между брезгливостью и растерянностью — будто она не ожидала, что взрослая женщина рухнет на колени прямо у стеллажа с моющими средствами. Где-то в коридоре хлопнула дверь номера, кто-то из гостей позвал горничную не тем этажом, и на секунду показалось, что весь отель вот-вот заглянет сюда и увидит эту сцену целиком. — Встань, — сказала она наконец, не глядя на меня, разглядывая вместо этого Киру, забившуюся в угол. — Разжалобить меня решила? — Не разжалобить. Прошу по-честному. Марина помолчала, поправила бейдж на груди, будто выигрывая время на раздумье. — Ладно. — Она вздохнула тяжело, будто делала мне одолжение ценой собственного спокойствия. — Сегодня пусть сидит. Но чтобы тихо, как мышка, ясно? Ни звука, ни писка. Управляющая узнает — уволит нас обеих, и меня заодно, за то, что покрывала. Ещё раз увижу или услышу что — выгоню в тот же час, без разговоров. — Спасибо. — Я поднялась с колен, чувствуя, как холод кафеля отпечатался на коже сквозь тонкую ткань спецовки. — Спасибо, правда. — Не благодари. — Марина подняла с пола карандаш, протянула его Кире неожиданно мягким движением, совсем не похожим на её обычный тон. — Рисуй, — буркнула она девочке. — И тихо. Кира взяла карандаш, посмотрела на меня расширенными глазами, потом на Марину, и молча кивнула, вжав голову в плечи ещё сильнее, будто уже училась быть невидимой в мире, где взрослые решают, оставаться ей или нет. Весь остаток смены я работала на автомате, считая минуты между проверками подсобки, и каждый раз, открывая дверь, боялась увидеть пустой угол — или, того хуже, управляющую с лицом, не предвещающим ничего хорошего. Но Кира сидела там же, тихая, как и было обещано, рисуя солнце за солнцем на всё новых страницах альбома, будто пыталась зарисовать целое небо, лишь бы не издать ни звука. Домой мы шли молча, держась за руки, и только у самой двери комнаты Кира спросила тихо, будто всё ещё боялась говорить в полный голос: — Мам, а завтра тоже можно порисовать в