на руле начали дрожать. В ушах зазвенело, тонко, на одной ноте. Вспомнились разом моменты за последние месяцы, когда меня просили быть тише, меньше, незаметнее — на людях, в разговорах, перед камерой. Всё слилось в один долгий гул, заглушающий шум дождя за окном. Я вцепилась в руль сильнее, пытаясь унять дрожь, но пальцы слушались всё хуже. — Ты чего? — Даниил посмотрел на меня наконец, впервые за всю дорогу. — Ничего, — выдавила я. Хотела вдохнуть глубже, воздух застревал где-то на полпути. Перед глазами замелькали чёрные точки, дорога сузилась до одной полосы света от фонаря впереди. — Вероника, притормози. Я хотела. Честно хотела. Нога искала педаль тормоза и не находила, руки повели руль в сторону — то ли от дрожи, то ли оттого, что глаза перестали различать разметку. Столб вырос из темноты слишком быстро. Удар пришёл раньше звука. Стекло брызнуло внутрь тысячей мелких игл, что-то ткнуло меня в висок, в плечо, машину развернуло, ремень врезался в грудь. Голос Даниила — «Вероника!» — донёсся откуда-то издалека, глухо, приглушённо. Во рту появился привкус металла. Кровь на руках, на юбке, на подушке безопасности, обмякшей белым облаком на моих коленях. Где-то далеко завыла сирена, будто на другом конце города. Дождь падал через выбитое лобовое стекло прямо на лицо, тёплый на фоне холодного воздуха. Кто-то стучал в окно, звал по имени, но голос быстро растворился. Дальше — темнота, ровная, плотная, без единого просвета. Голоса вернулись раньше зрения. Кто-то мерил давление, чей-то голос произносил цифры вполголоса. Свет резал глаза даже сквозь сомкнутые веки. — …родственников нет, представляешь, — говорила одна медсестра другой где-то у двери, думая, что я ещё не пришла в себя. — Парень звонил утром. Сказал врачам, что он ей не нужен, оплатите счёт сами, и всё, трубку бросил. — А номер оставил? — Не отвечает. Второй день недоступен. Второй день. Значит, я провалялась здесь минимум двое суток, не приходя в сознание. Мысль об этом пугала сама по себе: из жизни выдернули два дня, а она продолжалась без меня, где-то там, где Даниил уже успел решить, как быть дальше. Я не сразу поняла, о ком речь. Потом до меня дошло — обо мне. Открыла глаза. Потолок белый, лампа над головой, капельница, тянущаяся к руке. Нога — от бедра до щиколотки — закована в гипс, подвешена на растяжке. Рёбра при каждом вдохе отзывались тупой болью, левая рука лежала на перевязи. Голова гудела, во рту пересохло. Медсестра, увидев, что я очнулась, торопливо шагнула ближе, поправила одеяло,