— Признаете ли вы, что нарушили прямой указ Государя о запрете дуэлей? — невозмутимо продолжил он.

— Я признаю, что принял вызов, брошенный мне с целью убийства, и защищал свою жизнь и честь, как велит долг дворянина. То, что произошло далее, не было дуэлью по правилам. Это было пресечение массовой и бесчестной провокации со стороны местного дворянства во главе с Радзивилами. Которые пытались скупать ворованное оружие, и чему я помешал с другими гвардейцами. Это была месть с их стороны.

Чинуша недовольно поджал губы. Мои ответы явно не укладывались в удобные для него формулировки. Он уже открыл рот для следующего вопроса, когда дверь кабинета распахнулась и вошел адъютант. Он молча положил перед следователем пакет с большой сургучной печатью.

Полковник вскрыл пакет. Пока он читал, его лицо вытягивалось от удивления. Он несколько раз перечитал бумагу, а затем поднял на меня совершенно новый, озадаченный взгляд.

— Поручик Бестужев-Рюмин, — сухо произнес он, откладывая приказ. — Вы переводитесь… под личное поручительство генерал-лейтенанта Уварова. Следствие будет продолжено, но до его окончания содержаться под арестом вы будете в ином месте.

Меня вывели из мрачной гауптвахты. У ворот уже ждал экипаж. Я был на свободе, но не совсем.

Зачем? Это спасение? Или меня хотят использовать в той самой «игре теней», о которой намекал Поликарпович?

Я сел в экипаж, не зная, везут меня к свободе или в новую, еще более изощренную ловушку.

Экипаж генерала Уварова, мягко покачиваясь на рессорах, остановился не у мрачных ворот комендатуры, а у знакомой калитки дома Антонины Мирофановны. Судя по всему, это была смена тюрьмы — с каменной на бархатную.

У ворот меня встретил адъютант генерала. Он официально передал мою персону «на постой» и с холодной вежливостью объяснил правила.

— Его превосходительство генерал-лейтенант Уваров лично поручился за вас, поручик. Вы находитесь под домашним арестом. Вам запрещено покидать пределы этой усадьбы до особого распоряжения. У ворот будет выставлен караул.

На крыльце, с лицами, выражавшими смесь безмерного облегчения и страха, стояли Антонина, Прошка и Захар. Присутствие часовых, занявших посты у калитки, недвусмысленно говорило о том, что беда не миновала.

Как только я вошел в дом и дверь за мной закрылась, Захар рухнул мне в ноги. Это не было его привычным театральным причитанием. Это было искреннее, полное отчаяния раскаяние.

— Батюшка, Петр Алексеевич… прости окаянного! — бормотал он, пытаясь поцеловать мои сапоги. — Ослушался приказа твоего! Готов к любой каре. Знаю, обещал ты мне Сибирь… Что ж, значит, так тому и быть. Хоть сейчас пешком пойду, только бы ты из этой беды выпутался, соколик мой ясный!