Дверь палаты с грохотом распахнулась, и внутрь, сшибая все га своём пути, буквально влетел Толик. Осунувшийся, бледный, с всклокоченными волосами и красными от бессонницы глазами. От него пахло несвежей одеждой и дешевым кофе.

— Олежа! Ты очнулся! Господи, ты очнулся! — он бросился ко мне, спотыкаясь, схватил мою здоровую руку. Его собственная дрожала. — Живой! Я уж думал, всё…

Он говорил, и его слова, такие знакомые и в то же время абсолютно чужие, падали в мое сознание, не находя себе места.

— Ты в коме был! Три недели! В аэропорту поскользнулся, виском об колонну… Врачи говорили, шансов почти нет… Мы тут с ума сходили!

Я слушал его, но не слышал. В моей голове стояла оглушительная тишина, в которой эхом отдавался грохот копыт, предсмертный хрип врага и тихий шепот Антонины: «Вернись…».

Я смотрел на родное лицо Толика, на пластиковую бутылку с водой на тумбочке, на проплывающие за окном машины — и понимал: всё. Кончилось.

Это не был сон.

Та жизнь была настоящей.

Но я вернулся.

И в груди вместо радости от спасения разливалась лишь одна безмерная, холодная, разрывающая душу тоска. Тоска по миру, где воздух пах свободой, а за честь платили кровью. Тоска по братьям, которых я оставил там, на том плацу. Тоска по женщине, которую я уже никогда не увижу.

Выписка из больницы ощущалась не как освобождение, а как ссылка. Через несколько дней я вернулся в свою шикарную квартиру в центре Москвы. Умный дом приветливо моргнул подсветкой, кондиционер выдохнул порцию идеально очищенного воздуха. Всё было стерильным, выверенным и невыносимо чужим.

Толик суетился вокруг, не умолкая ни на секунду. Его голос, обычно такой привычный, теперь казался неестественно громким на фоне той тишины, к которой я привык — тишины, нарушаемой лишь фырканьем коней и скрипом седел.

— … ты просто не представляешь, какая волна пошла! Хештег #ОлегЖиви вышел в топ! У нас миллион новых подписчиков, которые пришли на сочувствии! Мы это так монетизируем, Олежа, так монетизируем!

Он тыкал мне в лицо экраном смартфона, где мелькали соболезнующие посты и заплаканные эмодзи. А я смотрел на всё это и не чувствовал ничего. Абсолютно.

Мир, которым я так гордился, казался пародией на самого себя. Оглушительный рёв машин за панорамным окном резал слух после чистого пения птиц в саду Антонины. Яркий, агрессивный свет экрана смартфона вызывал приступ головной боли. Я сварил себе кофе — напиток получился горьким, с химическим привкусом, не идущим ни в какое сравнение с простым, обжигающим чаем из самовара.

Я открыл дверь гардеробной. На вешалках ровными рядами висели дизайнерские шмотки, стоившие целое состояние. Я взял в руки шелковую рубашку, ощутив её тонкую, почти невесомую ткань. Тряпка. Я вспомнил грубую, тяжелую шерсть алого гусарского доломана, вес серебряных шнуров на плече, надежность и честь, вшитые в каждый стежок. Моя прежняя жизнь, с её бесконечной погоней за хайпом и лайками, казалась не просто пустой и фальшивой — она казалась стыдной.