Откинувшись на спинку сиденья, я с удовольствием прокручивал в голове предстоящую процессуальную баталию. Алгоритм был выстроен безупречно, в лучших традициях безжалостной правовой логики. Сначала я приезжаю на район. Нахожу местного участкового. Беру этого стража порядка под локоть и вместе с ним заявляюсь на порог к нерадивому родителю.

И вот там, в присутствии представителя исполнительной власти, я разворачиваю свой документ и пригвождаю Фискина к стене его же собственных родительских обязанностей. Жёстко. Ультимативно. По Закону. Предвкушение грядущего торжества правосудия заставляло Ядро Истины пульсировать.

Такси плавно затормозило у знакомого обшарпанного подъезда. Я вышел. У подъезда на лавочке восседали бессменные местные старушки. Я поправил пиджак и направился к ним, чтобы поинтересоваться дислокацией участкового. Я уже набрал в грудь воздуха для приветствия… но вдруг замер на полпути.

Что-то меня остановило, и моя нога зависла над трещиной в асфальте. Внутри грудной клетки, там, где мерцало Ядро Истины, вдруг шевельнулось нечто странное — совершенно незнакомое и чуждое моей природе. Это не был холодный логический сбой или предупреждение Системы об опасности. Это было тягучее, липкое и иррациональное сомнение.

Заявляться вот так, в лоб, с полицейским конвоем и жёсткими требованиями к родному отцу… Это было как-то… не по-человечески.

Именно так. Не по-человечески. Явившись с участковым, я не оставлю Фискину путей для достойного отступления. Я загоню его в угол, сломаю через колено государственного принуждения. Он подчинится, да. Примет Свету из страха перед полицией и опекой. Но станет ли он от этого настоящим отцом? Каково будет самой девочке жить с человеком, которого принудили любить её под дулом административного кодекса?

Я тряхнул головой, отгоняя эти нелепые мысли. Какое мне дело до человеческой психологии? Я не человек! Я Великий Иллитар, Верховный Трибунал! Я есть Закон! А Закон не оперирует категориями «по-человечески» или «не по-человечески». Он работает категориями «правомерно» и «неправомерно». И мой план был абсолютно, кристально правомерным. Я не обязан действовать как человек, я обязан действовать как правосудие.

Я сделал ещё один шаг к старушкам. Но… это странное чувство никуда не ушло. Оно продолжало назойливо глодать меня изнутри. Это было пугающе. Неужели биологическая оболочка Ильи Таранова, впитав в себя боль его племянницы Светы, благодарные слёзы Юлии и искреннее раскаяние лохматого сисадмина Вовчика, начала заражать моё сознание таким дефектом, как эмпатия? Сострадание?