Откинул барабан хозяйского ствола: три патрона. Уже кое-что.

Обойдя всех, я убедился, что в комнате живым остался я один и тут же начал собираться, времени на размышление не было. Трость из угла — это первым делом, в дерюгу ее.

Потом собрал все с пола, из-под опрокинутого стола: пачки, россыпь, что вывалилось. Сгреб, сколько успел, здоровой рукой, сунул в саквояж, что заметил.

Руку жгло все сильнее. Я оторвал от ближайшего куска ткани полосу, прихватил зубами, затянул поверх пореза. Туго. Кровь пропитала ткань, но капать перестала.

Сверток под здоровую руку, и саквояж. Хозяйский ствол — за пояс, а Бульдог в саквояж и тут ударило.

Грохнуло в дверь подъезда. Раз. Другой.

— … да заперто, мать твою!.. Ломай!

Вернулся посыльный и не один.

«Пора валить».

Окно было завешено дерюгой, я сорвал ее рывком. За стеклом синел двор. Первый этаж.

Оглядев окно, я понял, что открывать его дело гиблое, защелка совсем заржавела и возиться буду долго.

Стул валялся под ногами, я подхватил и с маха высадил раму. Стекло брызнуло, дерево хрустнуло. Мороз хлынул, разгоняя дым.

Внизу раздались крики и топот, я перевалился через подоконник, ногами вперед, прижал сверток и саквояж к груди и прыгнул.

Лететь было всего ничего, полтора аршина, вот только приземление не задалось. Под снегом лежал кирпич. Нога встала косо, ребром, — и поехала и ее вывернуло вбок будто дернули. Я рухнул на бок, стиснув зубы, чтоб не заорать.

Секунду лежал.

«Вставай. Вставай, тварь. Тут ляжешь — тут и останешься».

Сверху неслись крики и как ломали уже дверь квартиры!

Я поднялся, наступил — и чуть не сел обратно: нога подламывалась, но держала хоть как-то. Значит, не сломал, подвернул.

Припадая и волоча ногу, вцепившись в вещи я заковылял.

Через двор, в проем меж домов, в темень. Пот выступил на лбу, несмотря на мороз. В ушах звенело, но я шел, сцепив зубы.

Сзади раздались новые крики, видать пошли в погоню, через два двора крики стихли.

Я привалился к стене в густой тени и начал хватать ртом морозный воздух. Руку дергало в такт сердцебиению, нога пульсировала огнем.

Дав себе пару секунд роздыха, я оттолкнулся от стены и заковылял, но — свернув в очередной проулок — встал.

Трое.

Стояли поперек прохода — не ждали меня, просто вышли навстречу, — но я узнал их сразу, всех троих, и внутри екнуло от чистой, злой нелепицы.

Гнилозубый. Здоровый в треухе. Молчун.

«Да быть не может. Вся Москва из десяти рож состоит, что ли?»

Гнилозубый узнал меня первым. Оскалился — нос сидел криво, свернутый.

— Гля-кося, — просипел. — Кто пожаловал, а я уж не чаял…