молча следовал за ней. На душе вновь стало гадко. «Вот как обработали, твари… Сколько ей тогда было – лет пять? Много ли она помнит? А тут внушили, что никому не нужна, что они одни – доброжелатели… И вот пожалуйста – уже родному брату не верит». Он свернул следом за сестрой и увидел распахнутые двери, за которыми находился зал. Если бы не отсутствие окон, можно было подумать, что это обычный кабак или таверна: сколоченные столы, стулья да скамьи. Свет хоть и газовый, но без вычурных плафонов, как в убежище Алексея. А за столами – люди. Мужчины. Женщины. Сидят, гремят ложками, переговариваются, что-то обсуждают. И все как один настроены против нынешней власти. От этой мысли стало зябко. Сколько ж таких по земле ходит? И чего хотят-то? Чтобы маги во главе всего встали. Даже не первыми среди равных, а единственными, а обыватели… те – кто в служки, кто – в подстилки. Но ведь они и сами люди – как не понимают? «А люди ли?» – спросил внутренний голос, и Митя уже потянулся за подзорной трубой, но тут его хлопнули по плечу. – Проснулся, соня? – щуря и без того узкие глаза, его разглядывал Петр, помощник Лютиковой. – Давай садись, перекуси, да отправляться пора. Алексей Михайлович промедлений не любит. – А я думал, мы еще сегодня с ним встретимся, – признался Митя. – Из разговора так понял. – Некогда ему с тобой языком чесать, у него дела поважнее имеются, – хмыкнул Петр. – Вон чашка. Ложка. Хлеб. Давай не зевай. Приглашать дважды не было нужды. Митя опустился на дубовую скамью, отполированную множеством рук до приятной гладкости. Перед ним поставили жестяную чашку с синеватым отливом – такие обычно выдавали солдатам, но вымыта она была до блеска. Гречневая каша с луком и шкварками дымилась аппетитным паром. Крупа была отборная, крупная, а золотистые хрустящие шкварки так и манили своим ароматом. Видно, Алексей не скупился на провизию для своих людей. Ржаной хлеб с тмином, только что из печи, хрустел румяной корочкой, а мякиш был таким воздушным, что таял во рту. Умяв первую порцию за считаные секунды, Митя не удержался и взял добавку. На резной деревянной доске лежали тонкие ломтики копченой грудинки с аппетитной розовой прослойкой. В расписной глиняной мисочке зеленели перья молодого лука – видимо, с собственного огорода. А в плетеной корзинке красовались яйца, сваренные «в мешочек» – белки нежные, а желтки сохранили кремовую текстуру. Особое внимание привлекал массивный самовар тульской работы, даже сквозь мешковину, что скрывала его от ненужных глаз, виднелись