Я смотрел на этих людей и чувствовал что-то странное в груди — разливающееся тепло. Столь разные — аристократы и простолюдины, маги и обычные люди, местные и пришлые. Но все они собрались здесь, готовые завтра умереть не за меня, а за идею. За мечту о месте, где каждый имеет ценность. Где человек — не ресурс, не средство, а цель.

Дверь скрипнула. Вошёл отлучившийся Захар с глиняным кувшином:

— Тут местные самогон, стало быть, принесли. Для храбрости, говорят.

Запахло хлебом и чем-то резким. Захар разлил мутноватую жидкость.

— За Угрюм! — просто сказал Борис, поднимая кружку.

— За тех, кто строит будущее! — отозвался Руслан Ракитин.

Самогон обжёг горло. Ярослава закашлялась:

— Это же яд чистый!

— Дезинфицирует! — просипел Джованни.

— Зато крепкий! — засмеялся Матвей. — После такого никакие враги не страшны!

Разговоры стали проще, теплее. Василиса спорила с фон Штайнером об архитектуре, Джованни эмоционально объяснял Борису принципы антисептики, а тот кивал с осоловелым лицом, Полина тихо беседовала с отцом Макарием.

Ракитин подсел ближе, когда остальные увлеклись своими беседами. Боярин покрутил в руках кружку, словно подбирая слова.

— Помнишь наш первый разговор? — негромко спросил он. — Когда я рассказывал о дедовских байках про времена Империи?

Я кивнул. Конечно, помнил — тогда Руслан говорил о правителях-воинах, которые сами вели людей в бой.

— Думал, таких больше не бывает, — продолжил боярин. — А потом встретил тебя. И понял — бывают. Присяга, которую я принёс… Это не просто формальность была.

Ракитин отпил самогона, поморщился:

— Знаешь, о чём мечтаю? Чтобы ты этих кровопийц из Владимира одолел. Чтобы на троне, наконец, нормальный человек оказался. У которого совесть есть и голова на плечах.

— Вначале их армию разобьём, — уверенно сказал я, — а там возьмёмся за Сабурова.

— С таким войском точно разобьём, — согласился боярин. — Слыхал я, как артиллеристы на учениях отработали!.. Это уже не ополчение — армия. Небольшая, но настоящая.

Он помолчал, затем добавил:

— Дед мой говорил: «Империя пала не от врагов внешних, а от того, что дворяне в Смутное время передрались между собой. Не смогли возвести на престол императора — каждый себя достойнейшим считал, личные амбиции выше общего блага ставил».

— Склочность и жадность губят любое государство, — согласился я.

— Да! А ты не такой, как они! — в голосе Руслана звучал хмель. — Ты за одним столом с нами сидишь, из одного кувшина пьёшь.

— Потому что один человек — это не государство, даже если он архимагистр, — ответил я. — Государство — это община, где важен каждый. Я не смогу сам пахать поля, ковать мечи, лечить раненых и стоять на стенах одновременно. Власть без народа бессмысленна. Мы все нужны друг другу. «Мы все связаны», — с лёгкой тоской я повторил слова матери.