Магофон зазвонил снова — Оболенский.

Князь Сергиева Посада выглядел усталым, как человек, которому предстоит неприятный разговор.

— Прохор, — он потёр переносицу, — я долго думал, как начать этот разговор. Решил — к чёрту дипломатию.

— Ценю прямоту.

— Ты мне нравишься. — Оболенский усмехнулся. — Звучит странно, но это правда. Когда Веретинский устроил ту диверсию на стенах, и Бездушные хлынули в город… Ты мог отступить. Мог сказать «не моя война». Вместо этого твои люди дрались плечом к плечу с моими.

Я молчал. Комплименты от политиков обычно предшествуют удару.

— И вот теперь я должен тебе сказать не то, что ты хочешь услышать. — Оболенский откинулся в кресле. — Терехов — мразь. Я не спорю. Эксперименты, похищения, убийства — он заслужил всё, что ты с ним делаешь. Заслужил и больше.

— Но?

— Но ты не просто наказываешь преступника. Ты ломаешь систему, — князь подался вперёд. — Долгое время мы жили по определённым правилам. Паршивым, несправедливым, позволявшим таким, как Терехов, процветать — но предсказуемым. Каждый знал границы. Знал, что сосед не переступит черту, потому что боится ответа.

— Правила, которые защищают преступников, не стоят бумаги, на которой написаны.

— Может быть. — Оболенский помолчал. — Вероятно, ты прав. Только вот теперь никто не знает, где эта черта проходит. Ты её стёр. И знаешь, что самое паршивое? Не то, что Шереметьев злится. Злится он давно. Паршиво то, что Тюфякин, старый трусливый Тюфякин, который за всю жизнь мухи не обидел, — он на днях спрашивал меня, достаточно ли крепки стены Суздаля. Не от тебя — от соседей. Раз ты смог, значит, и другие могут. Каждый теперь смотрит на соседа и думает: «А вдруг он решит, что я тоже в чём-то виноват?»

Я промолчал. Понимал, к чему он ведёт.

— Открыто встать на твою сторону я не могу, — продолжил Оболенский. — Промолчу. Это максимум.

— Я понимаю.

— Нет. — Голос князя стал тише. — Не понимаешь. Шереметьев и Щербатов уже шепчутся. Они не ограничатся словами. Будь готов.

— Благодарю за предупреждение, Матвей Филатович.

Оболенский кивнул и отключился.

Я отложил магофон и подошёл к пологу шатра. За тканью раздавались привычные звуки военного лагеря: перекличка часовых, стук топоров, приглушённые голоса солдат. Армия готовилась к завтрашнему штурму, не подозревая о дипломатических битвах, которые решали её судьбу.

Итак, прямые союзники дистанцировались. Голицын сохранит нейтралитет. Оболенский промолчит. Фактически я остался один против формирующейся коалиции.

Впрочем, «один» — понятие относительное. У меня была армия под стенами Мурома. Была Ярослава с её Северными Волками. Были верные люди, готовые идти за мной в огонь. Этого хватало не раз прежде, хватит и теперь.