После совета князей исход событий для Терехова был предрешён. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо инициаторов остались в изоляции, без поддержки, которую рассчитывали получить. Содружество не смогло выработать единую позицию, а это означало, что формально никто не мог помешать мне взять Муром. Политическая битва выиграна. Оставалась военная.

Парламентёр вернулся через сорок минут с ответом, который меня порядком удивил.

— Комендант отказывается, — доложил боец, стряхивая пыль с униформы. — Говорит, что князь Терехов пригрозил казнить семьи всех, кто откроет ворота. У многих офицеров гарнизона родственники живут в городе.

Я молча принял эту информацию. Терехов загнал себя в угол и теперь удерживал город единственным оставшимся ему инструментом — страхом. Послание Овчинникова с условиями капитуляции наверняка уже дошло до муромских бояр, и многие из них охотно приняли бы мои условия. Однако страх за близких оказался сильнее здравого смысла.

— Что-нибудь ещё?

Солдат замялся:

— Комендант просил передать… дословно: «Владимирский князь может штурмовать город хоть завтра. Мы будем защищаться до последнего человека».

Пустые слова. Гарнизон в триста человек против моей армии не продержится и часа. Комендант это понимал, понимал и Терехов. Весь этот спектакль с угрозами семьям был попыткой выиграть время — для чего, я пока не знал. Возможно, муромский князь надеялся на помощь со стороны, возможно, просто оттягивал неизбежное. Это не имело значения.

— Передайте командирам: штурм завтра на рассвете, — сказал я. — А сейчас мне нужно несколько часов покоя.

Я вернулся в командный шатёр и опустился на походный коврик, скрестив ноги. Закрыв глаза, я позволил сознанию погрузиться в привычную медитативную тишину. Дыхание замедлилось, посторонние мысли отступили. Где-то на периферии восприятия ощущались тысячи металлических предметов — оружие моих солдат, доспехи, подковы лошадей, орудийные стволы. Фоновое чувство металломанта, ставшее второй натурой после достижения ранга.

Муромские стены ждали.

* * *

Рассвет окрасил небо над Муромом в бледно-розовые тона, когда резкий звонок магофона вырвал меня из медитативного полусна. Я открыл глаза и потянулся к аппарату, лежавшему на походном столике рядом с картами и донесениями. На экране высветилось имя Коршунова.

— Слушаю.

— Прохор Игнатич, ядрёна-матрёна, — голос главы разведки звучал напряжённо, — плохие новости. Враги подняли голову, пока мы тут возимся.

Я сел на походной койке, отбросив шерстяное одеяло. Холодный утренний воздух проник под полог шатра, но я не обратил на это внимания.