ему отозвалась Ванда. — Они стараются придать себе храбрости. Они думают: если у них шипы, их все боятся… Минуту они молча курили. Потом Каховски хрипло рассмеялась: — Молодец, Кей. Значит, ты поймешь. — Я и так понял. — Это все равно что сбросить старую оболочку. Тут нет ничего печального. Дач вытащил из кобуры под мышкой «Шмель». Щелкнул предохранителем. — В любом случае понадобится… — словно уговаривая себя, сказала Ванда. — Что тебя убивать, что Императора… не в этом же теле… аТан я сняла только в семьдесят, вот в чем беда, Кей. Была руинами, стану развалиной… — До завтра, госпожа полковник, — сказал Кей. — До завтра. Дач нажал на спуск. Вспышка, вырвавшая из темноты спокойное, ждущее лицо старой женщины. — Доброго аТана, — отбрасывая сигарету, сказал Кей. Приподнял легкое тело, проверяя, не загорелось ли кресло. Нет, все было в порядке. Постель ему была приготовлена в той же комнате, что и четыре года назад. Дач уснул быстро, и в эту ночь ему ничего не снилось. Утром на балконе уже не оказалось трупа, а на площадке возле дома стоял прокатный флаер. Кей, вышедший в одних шортах из дома, с полчаса разминался под легким унылым дождем. Потом он услышал шаги. Ванда Каховски по-прежнему оставалась старухой. Лицо помолодело, впрочем, такой же эффект принесла бы и обычная косметика. Но в ее движениях больше не чувствовалось дряхлости. Лишь аккуратная, расчетливая точность и собранность. Даже легкая хромота, которой еще вчера не было, казалась нарочитой. Дачу неожиданно вспомнилось детство: цирк и старая псимутированная пантера, с которой осторожничал даже мршанец-дрессировщик. — Неприятное занятие — хоронить себя, — вместо приветствия сказала Ванда. Она была в глухом комбинезоне защитного цвета, с короткой штыковой лопаткой на поясе. — Печальное занятие. У меня есть одна аллейка, на ней всегда хорошие яблоки. Органика… Дач счел полезным промолчать. — Моя матрица снята в семьдесят. — Каховски прислонилась к дереву то ли в показной, то ли в настоящей усталости. — И не нынешние семьдесят, а те… двухвековой давности. Дерьмовая пища, дерганые нервы, облучения, травмы, частые роды. Вот и скриплю по десять — двадцать лет. — Вы в прекрасной форме. — Не думаю. Да, спасибо за выстрел. Очень аккуратно и быстро. Может быть, и смешно, но я до сих пор полагаю, что самоубийство — грех… — Каховски оторвалась от дерева, подошла к Кею. — Я уже кое-что проверила, кстати. Ты был тем лейтенантом с Хаарана. Но это так… штрихи к твоей откровенности. Вот если мои мальчики из электронной