Осел он и есть осел.

— А ты экономный, — загадочно сказала Судзуна и заторопилась к бабке.

Похвалила или поругала? На рынке стало ясно, что набег был не зря — порядка тысячи рабов, и это только тут. Самый дорогие, красивые бабы и умелые мастера. Мощные воины тоже в цене, но их менталом закрепляют от бунта и стоят они из-за этого дорого. Немного ниже по уровню цен простые мастера — кожевники, скобари, плотники, матросы и прочие. Ещё дешевле дети, но тут возможны варианты. Потом идёт простой люд, вроде баб средних лет, которых, вроде, и приставить к делу можно, но такого товара и в империи полно, или мужиков от сохи, так сказать. У меня даже мелькнула мысль купить себе сотню землепашцев, но отвлекла опять Судзуна.

— Палача возьми, он, конечно, не вератор, но всё должен уметь — и пороть, и пытать, и даже лечить. Костоправ, травник и зельевар в одном лице. Такого одного на пару деревенек надо иметь. Можешь и вольную ему дать — ещё лучше служить будет.

Купил на три сотни аж. Это шестьдесят бабок или семь с половиной скалолаза.

— Посмотри, есть тут ещё кто ценный? — прошу я.

— Да пока не вижу. Остальное расхватали на побережье. Идём, Гарод, одежду смотреть!

Но сразу уйти не получилось.

— Стой, видишь, аукцион? Давай подойдём, кого там продают? — заинтересовалась Судзуна.

— Деваха. Красивая, — пригляделся я и направился в сторону торгов.

Девушка и вправду хороша, а так как на ней надета всего одна вещь — узкая блестящая юбка до колен, то отчётливо видна её тяжёлая большая грудь, дерзко смотрящая на окружающих. Соски накрашены красной краской. Длинные ноги с ухоженными ногтями, волосы до пояса распущены, и видно, что чистые. Черты лица правильные, аристократические. Взгляд скромный, в пол. Народу много около помоста толпится, но торгуются двое.

— Тысяча! — кричит один — потный толстый старик.

— Тысяча сто, — невозмутимо басит мощный дядя, лет сорока, со шрамом на лице и рубиновым знаком доблести шестой ступени.

Не иначе, ветеран.

— Плюс сто, — вздыхает старик.

— Тысяча триста, — также спокойно набавляет дядька.

— Две тысячи! — вступаю в торг я и уточняю, обернувшись к спутнице: — А чем эта рабыня хороша?

— Гарод, а ты сначала спросить не мог? А потом золотом раскидываться? — удивлённо возмутилась Судзуна. — Может просто красивая баба?

— Да ну её нах! — возмущаюсь я.

— Продано, — торопливо кричит жулик-аукционист, видя моё разочарование и то, что пара торгующихся замешкалась.

— А ты сразу сказать не могла? — возмущённо смотрю я на смеющуюся теократку.

— Кормилица это. У тебя же, ты говорил, трое детей. Её рассосать можно в любой момент, и молоко женского — само лучшее. Но всё равно две тысячи — это дорого. Те болваны её для постельных утех покупали, но и тебе она лишней не будет, вернее, твоим детям.