— Геть за мной! — несколько развязно махнул нам Платов.

Я, не понимая до конца, следует ли мне идти, замер недвижим.

— Тебе особое приглашение нужно? — злобно окликнул меня атаман.

Делать нечего, потащился вслед за полковниками.

И с порога наткнулся на обвиняющий взгляд атамана, развалившегося на стуле — по моей просьбе сей малоизвестный в Пенджабе предмет был поставлен в гостевом шатре. Мне еще не доводилось стать объектом гнева Платова — лицо его мгновенно стало суровым, даже ужасным, морщины резко обозначились, глаза налились бешенством, он едва сдержал себя, чтобы не обрушить на меня все кары господни. Я слышал, что он легко заводился, мог наговорить резкостей, совершить непоправимое…

Почувствовал, как кровь запульсировала в висках — все происходящее было настолько несправедливо, начиная со стула, на котором сидел атаман, что хотелось громко заорать: «Да пошли вы!»

— Гарцевал наш Петро, гарцевал, да с коня упал, — насмешливо уронил Платов. — Чалму напялил. В одной суме да в одной каше — не забыл, казаче?

Промолчал. Но голову вздернул гордо, не чувствуя за собой вины.

— Ты кого нам в спутники пристроил? Твои горцы-афганцы такую резню затеяли на Хайберском перевале — еле ноги унесли!

Саланги? Неужто они схлестнулись с хайберскими афризиями? Я-то чем виноват?

— Пока шли землей авганской, только и разговоров — юзбаши Петр то, юзбаши Петр сё… Сотник! — возвысил голос атаман. — Ты часом берега не попутал? Не забыл, от какого корня произрастаешь?

— Я…

Платов не дал мне договорить.

— А что я слышу в сикхском краю⁈ У нас тут новый генерал-атаман объявился. Армия у него, понимаешь, своя! Хотел есаулом наградить — промашку дал! Ты у нас, оказалось, уже полковников перерос. Молокосос! — взревел он. — За старой головой как за каменной стеной, а за головой молодой как за оградкой навозной — ступай прочь, Петро!

— Слово хоть можно молвить? — задыхаясь от злости, спросил я.

— Слово? Тебе слово⁈ Сотню разбаловал так, что пришлось ей батогов всыпать!

Моим ребятам⁈ Кнута⁈

Вспыхнув как порох, я развернулся и выскочил из шатра, чувствуя, что еще немного, и дело дойдет до сабель! Дюжа, уловив мой настрой, уже был готов обнажить шашку.

Я выскочил под навес и побежал вперед, ничего не различая, не разбирая, кто передо мной. Домчался до своего аргамака, вскочил в седло и понесся к реке. Туда, где шла переправа казачьего войска.

Боже, ну и короткая у атамана память! В одной суме и одной каше — он упрекнул меня в том, что я оторвался от казачества! После нашего разговора будущее представлялось мне в самом мрачном свете — походный атаман не тот человек, кто легко прощает или меняет свою точку зрения. Как у нас на Дону говорят: с богатым не судись, с сильным — не борись. Втемяшилось ему в голову, что я перешел рамки — теперь жди беды.