Поскакал, сломя голову, полыхая как факел и выискивая знакомые лица. Пролетел мимо своего туземного полка, не обратив внимания на приветственные клики. Сикхи-кавалеристы давно разрушили строй и носились туда-сюда — пришлось немного покружить, чтобы добраться до быстро формируемого казачьего стана. Друзья друзьями, но донцы в белых рубахах и в штанах с красными лампасами не забывали, что находятся в чужой стране — окапывались, ограждая себя валами и расставляя единороги по углам. Лодки с другого берега продолжали сновать туда-сюда.

Первым, кого встретил из знакомых, оказался Рерберг. Уже подпоручик, он беседовал с Волковым. При виде меня Женя радостно вспыхнул, но не посмел прервать нашего «звездочета».

— Петр? — удивленно произнес Федор Исидорович, все такой же отстраненный, пребывающий в своем мире географических открытий и не желающий отвлекаться на постороннее. Он кивнул мне, будто не расставались на месяцы, и продолжил свою речь. — Принимая в соображение краткость времени, кое путешественник в проезд чрез чуждые страны может уделить наблюдению предметов, не относящихся прямо к его цели, имею сообщить следующее наблюдение: погоды нам благоприятствуют, период дождей завершился, реки не выходят из берегов, жара отступает, жизнь торжествует…

— Господин главный географ! — прервал его я. — Разрешите украсть вашего спутника на несколько минут?

Волков близоруко заморгал, дернул к носу лорнет.

— Петр? — повторил он, как будто в первый раз приветствовал меня на автомате. — Откуда вы? Какими судьбами?

— Все потом, Федор Исидорович. Мне нужен Рерберг, — излишне жарко ответил я.

— Не имею намерения вас сдерживать, юноши, — учтиво поклонился Волков и отошел в сторону, снова улетая в свои научные дали. По-моему, он пребывал в эйфории — Инд, Пенджаб, есть от чего закружиться голове.

Женя бросился ко мне с объятиями.

— Что с сотней? — резко бросил я, отстранившись и все еще пылая от ярости.

Рерберг смутился.

— Тут такое дело… Я был бессилен…

Я схватил его за грудки.

— Женя, хорош юлить! Говори, как есть!

Подпоручик не стал возмущаться. Напротив, он погладил меня по плечу, пытаясь успокоить.

— Петр Василич! На сотню пытались поставить Нестреляева. Он сразу к Марьяне подкатил. Ну и…

— Что⁈

— Цела Марьяна, цела. Нестреляеву голову проломили. За это всю сотню выпороли.

Зубами заскрипел так, что почувствовал во рту крошево. На меня будто вылили ушат холодной воды. Как-то я в своих странствиях отвлекся от действительности, где царили суровые нравы, где нагайка гуляла по спинам казаков, вызвавших гнев начальства, а солдат прогоняли через строй, наказывая шпицрутенами. Но это мои люди! Всё, Матвей Иванович, не будет у нас с тобой любви и консенсуса! Решили с наезда начать, чтоб я, значит, из-за сотни в контры не полез?